И чувство к обладанию женщиной – просто, без любви, а ради удовлетворения потребностей – всегда ужасало Льва Толстого, и он старался бороться с ним. Вероятно, первое посещение публичного дома настолько отразилось в сознании, что он уже гораздо позднее написал: «Мужчина может пережить землетрясение, эпидемию, ужасную болезнь, любое проявление душевных мук; самой же страшной трагедией, которая может с ним произойти, остается и всегда будет оставаться трагедия спальни».
То, что происходит в спальне наедине с женщиной – с женой ли, возлюбленной ли или просто женщиной для соответствующих утех, всегда коробило писателя, хотя и не останавливало от новых опытов в этом направлении.
Но мечты были именно о спальне с женой, мечты о семье, о детях, словом, о семейной жизни. Об это он писал в январе 1852 года из Моздока своей троюродной тетке Татьяне Александровне Ергольской: «Пройдут годы, и вот я уже не молодой, но и не старый в Ясном – дела мои в порядке, нет ни волнений, ни неприятностей; вы все еще живете в Ясном. Вы немного постарели, но все еще свежая и здоровая. Жизнь идет по-прежнему; я занимаюсь по утрам, но почти весь день мы вместе; после обеда, вечером я читаю вслух то, что вам не скучно слушать; потом начинается беседа. Я рассказываю вам о своей жизни на Кавказе, вы – ваши воспоминания о прошлом, о моем отце и матери; вы рассказываете страшные истории, которые мы, бывало, слушали с испуганными глазами и разинутыми ртами. Мы вспоминаем о тех, кто нам были дороги и которых уже нет; вы плачете, и я тоже, но мирными слезами… Я женат – моя жена кроткая, добрая, любящая, и она вас любит так же, как и я. Наши дети вас зовут “бабушкой”; вы живете в большом доме, наверху, в той комнате, где когда-то жила бабушка; все в доме по-прежнему, в том порядке, который был при жизни папы, и мы продолжаем ту же жизнь, только переменив роли; вы берете роль бабушки, но вы еще добрее ее, я – роль папы, но я не надеюсь когда-нибудь ее заслужить; моя жена – мама».
В рассказе «Утро помещика» Толстой показывает воплощение таких мечтаний, вложенных в уста героя князя Нехлюдова: «Я и жена, которую я люблю так, как никто никогда никого не любил на свете, мы всегда живем среди этой спокойной, поэтической деревенской природы, с детьми, может быть, с старухой теткой; у нас есть наша взаимная любовь, любовь к детям, и мы оба знаем, что наше назначение – добро. Мы помогаем друг другу идти к этой цели. Я делаю общие распоряжения, даю общие, справедливые пособия, завожу фермы, сберегательные кассы, мастерские; она, с своей хорошенькой головкой, в простом белом платье, поднимая его над стройной ножкой, идет по грязи в крестьянскую школу, в лазарет, к несчастному мужику, по справедливости не заслуживающему помощи, и везде утешает, помогает… Дети, старики, бабы обожают ее и смотрят на нее, как на какого-то ангела, как на провидение. Потом она возвращается и скрывает от меня, что ходила к несчастному мужику и дала ему денег, но я все знаю, и крепко обнимаю ее, и крепко и нежно целую ее прелестные глаза, стыдливо краснеющие щеки и улыбающиеся румяные губы».
Павел Бесинский в книге «Лев Толстой. Бегство из рая», приводя этот отрывок, отмечает: «Впоследствии С.А. (Софья Андреевна. –
Летом 1854 года Лев Николаевич дал согласие стать опекуном детей умершего дворянина Владимира Арсеньева, соседа по Ясной Поляне. Восемнадцатилетняя дочь Арсеньева Валерия приглянулась ему.
