Хотя Бальзак и был на девять лет старше, он тем не менее охотно позволял Альфонсу Лоран-Жану управлять собой, так как последний проявлял по отношению к нему сильные дружеские чувства и испытанную верность. Его доверие было тотальным, и когда в 1848 году он уезжал на Украину, чтобы присоединиться там к госпоже Ганской, то, не колеблясь, доверил ему ведение своих литературных и театральных дел. В трудной ситуации Бальзак мог рассчитывать на него, как, например, в тот замечательный день, когда он продал Арелю, директору театра Порт-Сен-Мартен, пьесу, которая не была еще начата и которую он был вынужден написать за двое суток. Сначала он обратился с просьбой о помощи к Теофилю Готье, но тот отказался. Лоран-Жан — напротив: поддерживая себя чашками кофе, которым он уже потерял счет, он совершил подвиг, диалогизировав «Вотрена». В числе его многочисленных талантов следует отметить талант организатора «увеселений с женщинами», самый значительный из всех. Никто лучше него не обладал той же легкостью в организации изысканных ужинов и в поиске у именитых сводниц столицы очаровательных девушек, которых он всегда приводил с собой.
Бальзак, создавший своего рода тайную организацию, целью которой было заполучить ключевые позиции в книгоиздательстве, прессе и театре, регулярно собирал компанию молодых людей, среди которых можно было встретить Теофиля Готье, Леона Гозлана, Альфонса Карра и многих других. «Этот дьявол обладал такой силой воображения, — скажет впоследствии Готье, — что каждому из нас в деталях описывал славную и шикарную жизнь, которую должно было обеспечить нам его сообщество». Пока же, ожидая удачи и реализации своих химер, Бальзак между периодами ожесточенной работы по-королевски приглашал в дом, снятый им на улице Кассини в пустынном квартале Обсерватории, этих молодых писателей, богатых лишь надеждами, которым он читал редакции своих произведений между бокалом токайского и ласками куртизанки. Многие другие деятели искусства, в частности, Эжен Делакруа, Анри Монье, Стендаль, Мериме, Эжен Сю, Россини, Орас Берне и Давид Анжерский, часто присоединялись к этим сумасшедшим вечеринкам. «Я никогда не забуду восхитительных часов, проведенных на улице Кассини, с твоим чудесным чтением, с котелками, которые мы очень забавно продавали, с твоими возвышенными гостями и с твоим шампанским, которое пьянит еще сильнее, чем безумные и высокие творения неподражаемого Монье», — писал ему старинный товарищ по коллежу в Ту рани на следующий день после одной из таких вечеринок.
Когда, когда ж, утерши пот,
И сушь кофейную отвеяв,
Он оградится от забот
Шестой главою от Матфея?
…1833 год принес ему кое-какие деньги. И тогда этот каторжник пера и чернильницы, как он сам себя называл, сделал в своем творчестве паузу и решил войти в круг парижских прожигателей жизни. Его видели на бульварах, едущим в коляске и выставляющим напоказ свои шикарные трости: головка каждой из них стоила состояния. Не зная меры в своей манере одеваться, он нередко появлялся на людях в экстравагантных нарядах и затягивал себе талию узким жилетом, чтобы скрыть таким образом свой излишний вес. Его пальцы были покрыты перстнями; по словам Делакруа, в его туалете всегда было что-то кричащее. Его вечно лохматая голова и слишком крупный рот с гнилыми зубами вызывали у женщин неприязненную снисходительность. Но стоило им встретиться с ним взглядом, как они замирали, словно пригвожденные; как писал Теофиль Готье, его глаза были «двумя черными алмазами, в которых на мгновения вспыхивали яркие отблески золота».
