Когда ты молод, красив и талантлив, себе можно позволить все. Некоторое время и Мюссе был таким: «Запомните это хорошенько, — говорил он своему другу Альфреду Татте, — нет ни хорошего, ни правдивого, ни веселого, ни грустного, ни милого, ни разнообразного, ни делаемого, ни приемлемого, ни того, что можно спеть, ни того, что можно прославить, ни того, чему можно поклоняться, кроме треугольника, который находится у женщины между грудью и подвязками. Лобок имеет форму треугольника, и совершенно ясно, что это символ божественного».
Женщины не ошибались в том, кто позволял себе все. Этого, однако, было слишком мало. Трещина, которая пересекала череп молодого красавца, доводила его до крайностей. «Я люблю излишества, — признается он, — это моя натура. С того момента, как меня что-то привлекло, я бросаюсь в это и не расстаюсь с ним больше определенное время… Но неизбежно приходит пресыщение, и оно настолько сильно, что любой ценой необходимо, чтобы я делал что-то другое, и нередко — прямо противоположное». «Если уж однажды удалось оседлать лошадь дьявола, необходимо, чтобы она скакала до тех пор, пока не сломает себе шею», — писал он одной из своих любовниц. Гюго заметил эту особенность Мюссе, хотя и не смог разгадать ее природу. На следующий день после того, как ему представили молодого поэта, он писал, что у него странное лицо, и странность его заключается в том, что вместо бровей у него красная полоса. Это знак нервной слабости, которая иногда вводила его в жестокие приступы страха. «Мои нервы настолько расшатаны, что я немного беспокоюсь за себя», — скажет он позже Жорж Санд. Неумеренное употребление алкоголя еще больше усилило его болезненность. «Доктор Мартен говорил мне вчера, что он часто видел, как Мюссе пил свой абсент в кафе де ля Режанс, — будет рассказывать Гонкур, — неразбавленный абсент. После чего к нему подходил официант, протягивал ему руку и, поддерживая, вел к фиакру, ожидавшему его у двери». Этот сорокалетний старик доабсентился семь лет спустя.
Но в 1830 году Мюссе было всего двадцать. Он признавался в том, что:
Если взор подниму я среди оргии грубой,
если алою пеной покроются губы,
ты прильнуть к ним приходи.
Пусть желанья мои не находят покоя
на плечах этих женщин, пришедших за мною,
на их пылкой груди.
В сокудневшей крови моей пусть сладострастье
зажигает опять ощущение счастья,
словно юный я жрец.
Сам я головы женщин цветами усею,
пусть в руке моей локоны вьются, как змеи,
сотней мягких колец.
Пусть, зубами в дрожащее тело вонзаясь,
я услышу крик ужаса, пусть, задыхаясь,
о пощаде кричат.
Тем, кто спрашивал его о занятиях, он отвечал: «Я представляю отчеты о маленьких театрах (всегда в «Тамп»), я сочиняю стихи из любви к парадоксам, я целуюсь от нечего делать, сладострастно пью и курю — вот и все!»
Каждый вечер его можно было видеть в одном из кафе на бульваре, где он усаживался за столик вместе с Арсеном Уссеем и другими горячими головами вроде Арвера (автора сонетов), Роже де Бовуара, Малитурна или Альфреда Татте, его друга со времен учебы в колледже, ставшего ему почти братом. Сент-Бев описывает его как человека самоуверенного, «убежденного в своей неотразимости и преисполненного гордостью жизнью». Несознательный, как и все счастливые люди, в том, что касается границ в общении с окружающими, он, не колеблясь, желчно критиковал тех, кого он видел в публичных домах. Он часто занимал деньги, особенно если его сжигало желание: «Говорят, что вы больны, мой друг; когда вы умрете, вы должны оказать мне одну услугу, иначе же я и сам уйду завтра в мир иной. Вчера совершенно неожиданно я переспал с одной проституткой, самой красивой женщиной из тех, кого я видел в моей жизни. Эта женщина — содержанка, тем лучше. Сказать вам по правде, я безумно в нее влюблен, я просто обязан провести с ней сегодняшний вечер, в ином случае я подохну. Однако вы наверняка думаете, что это не иначе как публичный дом. Если вы верите моему слову, пошлите мне пятьдесят франков, которые я верну вам послезавтра, в среду. О, мой друг! Какая женщина!»
