Юрий Викентьевич кипятил в кружке воду — собирался бриться. Он не был таким чистюлей, как Станислав, который даже здесь брился каждый день, но раз в недельку счйтал необходимым привести себя в божеский вид — для примера отряду. Будь Юрий Викентьевич здесь один, он, вероятно, отпустил бы робинзонову бороду. Он не был педантичным и над педантами подшучивал. Посмеивался над Станиславом, но и тот не оставался в долгу: чуть только на щеках у Юрия Викентьевича немного отрастала щетина, он презрительно называл его «престарелым пижоном».
— Лучшие в мире лезвия «Жиллет», — сказал Юрий Викентьевич. — Как раз для нашего бивака. Действительно, великолепные лезвия — кабы знать, купил бы больше. Ах, если бы знать, что плавание наше так затянется!
— Ох–хо–хо! — покряхтел Станислав, поднимаясь. — Вы становитесь суесловным, шеф. Пойду–ка я пришью пуговицу на брюках. Кстати, когда начнем пить компот?
— В особо торжественных случаях, — сказал Юрий Викентьевич, и стало ясно, что на компот, обнаруженный Станиславом и Витькой, отныне наложено вето. — Изредка будем добавлять в чай.
Когда Витька немного погодя заглянул в палатку, он увидел Станислава в весьма замысловатой позе. Станислав стоял на четвереньках, выпятив узкий зад, уткнувшись локтями и лбом в скатанную валиком постель. Станислав думал. Он не заметил Витьки. Он не замечал даже всей нелепости своей позы. Может, в эту минуту он выносил самому себе приговор. Витька молчком посунулся назад.
Вскоре он опять наведался на шхуну, взял несколько мотков сизальского троса, срастил их — вышло, пожалуй, метров сто. И захватил еще горстку вонючего риса.
В лагере к грязной крупе поочередно принюхивались и смущенно отходили прочь, зажимая носы. Зато Юрий Викентьевич, человек феноменально не брезгливый, понюхав крупу раз, два и три, неожиданно скаламбурил:
— А что? Рискуя всем, риску я съем!
Витька рассудительно сказал:
— Да нет, Юрий Викентьевич, не испытывайте судьбу. Дождемся вот лучше печенки. — И он выразительно раскрутил над головой петлю сизальского троса. — Ну так проберемся теперь на лежбище?
— Виктор! — сказал прочувствованно и с пафосом Юрий Викентьевич. — Вашей неутомимостью и хваткой восхищен весь остров!
— Да ладно, — смутился Витька. — Вот если бы я без веревки на лежбище проник! А с веревкой и дурак сумеет.
Был отлив. Слегка просвечивало солнце. Камни на лежбище, скользкие и ненадежные из–за водорослей, лоснящиеся их глянцем и замшелостью, иной раз казались неотличимыми от греющихся на припеке сивучей.
А настоящие сивучи — грузно неповоротливые на суше — поражали грацией и красотой, чуть только добирались до воды. Сивучи сигали там, фокусничали и изгибались, и можно было подумать, что они намеренно позируют, стараются создать о себе самое выгодное впечатление. А вообще они страшно обеспокоились — раскатистый рык их главарей убедительно это свидетельствовал.
Юрий Викентьевич раздумчиво заметил:
— В болотах мезозойской эры какие–нибудь диплодоки точно так же высовывали из грязи свои лоснящиеся длинные шеи и негодовали, если что–то нарушало их покой.
Станислав между тем не терял времени даром, в руках у него попеременно появлялись то карандаш с блокнотом, то фотоаппарат с широкоугольником (сменные объективы он извлекал раз от разу из–за пазухи).
Витька впервые в жизни попал на лежбище и передвигался по нему не без опаски, что вот вдруг возьмет да и рявкнет над ухом какой–нибудь шальной зверь. Он не зря ожидал здесь какой–нибудь каверзы. Пока Станислав увлекался общими планами лежбища, Витька заметил, что с уступа скалы на фотографа сваливается сивуч.
Сивуч был перепуган и уже не рассчитывал остаться в безопасности наверху, хотя, пока он лежал неподвижно, его никто и не видел. Сейчас он прямиком сваливался на Станислава, тормозя по скальному ребру ластами, сползая юзом, и уже ничто не смогло бы остановить эту тысячекилограммовую тушу.
Витька что–то крикнул и рванулся к Станиславу, толкнул его… Станислав упал. Объектив бесценного «Практисикса» сухо хрястнул и вмялся внутрь камеры. На «Практисиксе» можно было поставить крест.
Зато сивуч пролетел мимо, его туша так шмякнулась о тупые камни, что, наверное, и печенки оборвались. Но, полежав секунду–другую, зверь неуклюже–тяжело оперся на ласты и заковылял к воде.
Станислав скривился и потер бок. С недоумением и болью смотрел он на исковерканный фотоаппарат. Правда, у него был еще один, «Экзакта», но сознание этого отнюдь не умаляло его досады.
— Р‑растяпа! — проговорил он дрожащим голосом. — Какую камеру погубил!
— Я же не хотел губить камеру, — тоже дрожащим голосом отозвался Витька. — Вы бы посмотрели, какая лепеха сверху на вас падала…
Юрий Викентьевич угрюмо сказал:
— Ситуация напоминает мне известную басню об испорченной медвежьей шкуре.
Получив поддержку, Витька воспрянул духом и уже не без витиеватости добавил:
— Перед лицом злого рока, постигшего нас на этой позабытой всеми земле, какое значение имеет ваш «Практи–сикс»? Может, нас ждет здесь голодная смерть, может…
