Он знал, что Катя только обрадуется, даже не упрекнет за долгое отсутствие. Расцветет. Засуетится, готовя поздний ужин или уже завтрак, не понять. Его опахнет сонным и ласковым теплом ее тела. И сдастся старый холостяк, скажет; «Устал я. Надоело. Давай уж вместе, что ли».
Никуда он не пошел. Свернул к своей берлоге.
Потапов сказал утром в поссовете:
— Приходил Шленда, просил о нисхождении. На Камчатке жить и рыбы не видеть? Сроду, мол, такого не было…
— Не было, так, чего доброго, еще будет, при нашем с вами попустительстве. Камчатка не бочка без дна.
— Говорил еще, что вы, мол, хочь по радио, — Потапов мелко хохотнул, — хочь по радио объявляйте день браконьера. Чтобы раз в году отдушина…
Отдушина кое у кого была, хоть и незаконная, так что зря они жалуются. Разрешали же многодетным помаленьку ловить гольца; уступали в малом, пытаясь спасти большее. А узнало бы начальство в Петропавловске, тому же Потапову, а теперь и Шумейко надавали бы по шее. Но бомбочками глушить рыбу, чтобы лодка до краев, — ну уж… Не только для себя — куда себе эдакое количество? — тут неприкрытая торговля начинается. Не оттого ли соседка Шленды повсюду тараторит, что ей уже не о чем печалиться, лосося на зиму она засолила. Откуда она его взяла, если у нее и мужа–то нет? Оказывается, кочегар с электростанции ее обеспечил. Шленда постарался — и не из любви к ближнему, конечно…
Где же выход? Шумейко понимал, что против многих ему одному не устоять. Надо будить общественную совесть. Лора, пора… Но это не сегодня и не сразу, а пока хоть с этим самым Шлендой потолковать, что ли. Из каких он? Из тех, что «по необходимости» (однако ничего себе необходимость — сто двадцать гольцов с одной бомбочки), или из тех, что «по натуре» (давно ведь рекой кормится и за счет реки пьет)?
Решил наведаться к нему. Даже и не знал, о чем говорить будет, — просто так, взглянуть, как живет.
Жил Шленда не в хоромах, но домик имел приличный, крепенький. Перед окнами раскудряв–кудрявая черемуха росла, в огороде — картошка, кочаны капусты, молодым листом лопушились… Хрюкала свинья с подсвинками в пристроечке вроде хлева. В самом доме, правда, порядка было меньше — много здесь обитало мелкого народу, склонного к чехарде и тарараму. Старших Шумейко узнал сразу — они были тогда на реке, — а меньшие, так те и сейчас дома не сидели. На столе, застеленном скособочившейся клеенкой, в беспорядке стояла немытая посуда.
Шленда застеснялся даже, сказал натянуто:
— Правду говорят: без хозяйки, как без помойного ведра.
И небрежно смахнул рукавом крошки со стула, пригласил садиться. Шумейко сел.
— А жена где же, заболела, что ли?
— Да как сказать? Здоровье, понятно, не прежнее. Все книзу гнемся. Но пока, слава те, не в больнице — в доме отдыха под Петропавловском, горячие ванны принимает.
Шумейко посочувствовал:
— Без жены, конечно, туговато…
— Ничего, кое–как управляемся. Бездельников, правда, много.
Закурили.
— В этом году шиповник густо цвел, — сообщил Шленда, деликатно подводя гостя именно к тому разговору, ради которого тот и пришел: чего, в самом деле, волынку крутить. — Верная примета, что кижуча много будет.
— Возможно, — согласился Шумейко. — Вам, местным, лучше знать приметы. Но ведь это природная примета. А кижучу да и другим лососям ставим противоестественные препятствия как раз мы, люди. Воюем с природой! Как там цветет шиповник, густо или не густо, хищнику плевать. Его дело — выгребать реку, пока в ней будет ковылять хотя бы один полудохлый лосось.
Инспектор пространно развивал свои мысли на сей счет, может быть, не очень гладкие и не очень для Шленды убедительные. Говорил о том, что можно еще понять здешнего мальчугана, для него хищничество, тем более раз родители одобряют, всего только забава, спорт. На материке они бьют из рогаток воробьев, здесь — с пеленок охотятся и ловят рыбу, знакомы с оружием и ловецким снаряжением. Но ладно уж — дети. С них особый и тонкий спрос.
Шленда, наконец, не утерпел:
— А мне, что же, в магазин за ней, когда она два рубля семьдесят балык, а то и все три сорок?
Шумейко подумал, что ослышался (в магазин хотя и заглядывал, но редко; да и балыки до последнего времени в продажу не поступали).
В общем разговора со Шлендой не получилось. Инспектор ушел, едва ли в чем его убедив. Кроме как в том разве, что отныне ему, Шленде, на реке снисхождения не будет. А прибедняется он зря; хозяйство у него есть, зарплата немалая, в крайнем случае пить будет пореже…
Однако цены на рыбу непосредственно в местах, где ее ловят, инспектора несколько смутили. Для здешних краев нелепые цены. Попутно заглянул в контору рыбкоопа — справиться.
Ему показали прейскурант, где была проставлена твердая общесоюзная цена на ту или иную рыбу того или иного приготовления. Все было правильно. Никакой отсебятины.
И эта «правильность» Шумейку взорвала:
