Задушевного разговора не получалось. Не было задушевности.
— Может, помоешься? — уже по–домашнему предложила она, интонацией заботливости и участия к нему, горемычному, снимая натянутость встречи и какую–то неловкую отчужденность отношений.
— С удовольствием, — согласился он. — Где только не спишь в дороге. Везде разруха…
— Этих нет… вшей? А то я белье попарю.
— Спасибо. Этих нет. В тылу–то — откуда?
— Они не только от грязи, — сказала Люся умудренно–рассудительно. — Они от горя, от тоски заводятся.
Согрела ему воду, и ухаживала всячески, и потерла спину грубой, из древесной коры мочалкой, а потом куда–то ушла, пока он вытирался, — верно, поискать белье.
— Кинь мне пока трусы, если найдутся! — крикнул он из кухни.
Черные трусы вспорхнули в светлом проеме двери (в кухне были завешены окна) и мягко шлепнулись на ладонь. Их вкрадчивая шелковистость несколько озадачила Игоря. Таких трусов он никогда не носил. Но знал, что такие были у немцев — из искусственного шелка, чистая тебе синтетика, до которой по тому времени в стране еще не дошли. По крайней мере в таких масштабах, чтобы благами синтетики могла пользоваться армия. А немцы и белье носили из искусственного шелка: известно было, что на нем не держится вошь, и в качестве трофея оно ценилось высоко.
— Что ты мне бросила? — спросил он, чувствуя, как горячеют, наполняются звоном виски.
— Как — что, трусы!
— Какие трусы?
— Обыкновенные. Да что ты там чудишь?
Она говорила из комнаты, Игорь даже не видел ее лица, но голос у нее был мягкий, терпеливый.
— Нет, не обыкновенные, — сказал он, ожесточась. — Немецкие они. Ну–ка, куда ты сунула мое барахло?
Люся вбежала в кухню, спросила, задыхаясь, обвисая на нем:
— Ты что, милый? Ты что? Разве так можно… обижать? Опомнись! Трусы я выменяла на толкучке… для папы. Все при немцах на толчуке доставалось!
Похоже, она правду говорила. Но у Игоря уже не было желания верить ей. Вспомнил он тот вечерний разговор ее с отцом у калитки, когда немцы подходили к Евпатории, вспомнил нежелание эвакуироваться, пока еще была возможность, вспомнил, что своим у них в доме был все эти годы немецкий прихвостень и каратель Сергей, вспомнил себя здесь, чесоточного и дизентерийного… и сказал наконец: достаточно, с меня хватит; пора кончать эту канитель.
Торопливо натянул он свое потное белье, оделся в пропыленное обмундирование… Люся не старалась теперь удержать его, стояла, прислонившись к дверному косяку, и плакала беззвучно, неутешно.
От калитки он вернулся.
— Собери там все мои фотографии, какие ни есть у тебя. Заберу…
Она смазала кулаком слезы, всхлипнула и оторвалась от косяка.
— А… А их нет… твоих фотографий.
— Как это нет? А где же они?
— То есть они где–то были. Но… я их порвала!
— Это в связи с чем? — спросил он, насупясь. — Разонравился, что ли? Или примета какая на небе была?
— Нет, нет… не то… Я боялась. Кругом немцы. Поверь, перед отступлением они свирепствовали. Обыски каждую ночь, — стараясь выговориться, она давилась слезами. — Сергей ведь знал, что ты… орденоносец, что… командир. Он и меня ненавидел. Долго ли донести? Я боялась. Умер отец. Я всего боялась, поверь! А на некоторых фотографиях ты с орденом, в форме…
— Что ж ты, и клочки сожгла?
— Нет. Клочки, если хочешь, я сохранила. Не могла я так — сразу всю память о тебе…
— Не смогла, значит, — мрачно усмехнулся Игорь. — Клочки сохранила… Где же по крайней мере хоть клочки?
Люся скрылась в комнате; было в ней сейчас что–то надломленное, униженное, но Игорь ее не жалел; впрочем, жалел, что–то копошилось у него там под сердцем, только не давал он себе расчувствоваться: сама виновата.
Выйдя, она протянула ему с десяток фотографий, напоминающих теперь тщательно уложенную мозаику, — клочки были наклеены на плотную бумагу.
Люся изо всех сил пыталась склеить то, что раз за разом рвала собственными руками; ее легкомыслие и беспринципность казались сейчас Игорю чудовищными. Так за что же он любил ее, эту дурочку с большими, слегка навыкате глазами? Неужели за гибкое тело, за эти глаза, за молодость и суматошный нрав? Впрочем, дурочкой она как раз и не была. Немножко выгадывала, хотела, как лучше для себя… и просчиталась!
Но и навсегда уходя из этого дома, Игорь не был уверен, виновата ли она перед ним. Верна ли была все эти годы? Он, что таить, изредка грешил… иначе и не выжить бы ему на оккупированной территории, не пройти ее страшными дорогами от Севастополя до Миус–фронта. Дорога длиною в год: на ней всякое случалось. По крайней мере не с немками же он путался. Да и считал себя тогда уже свободным от брачных обязательств. А вот Люся… кто ее знает?
Кончилась война. Игорь демобилизовался.
В Крыму решил не задерживаться, не влекли его ни Украина, ни Дон, ни Кубань. Обиженный и какой–то даже опустошенный, без жены, без детей, без барахла, вольный как птица, уехал он куда глаза глядят, сюда — на север, на Чукотку… Словом, в края, где было мало народу и где жилось потрудней.
