— Смотри, смотри, что даем! Кафтан — из всех на базаре! Сшито, как сшито! Ни боринки, ни морщинки!
Кафтан и вправду хорош, да денег стоит. Аника, крякнув, идет дальше. Давно бы свой кафтан заменить пора. Уж и подклад, когда-то лазоревой китайки, весь нынче в дырах.
Тут Аника увидел сгрудившийся народ. Не похоже, чтоб здесь шел торг. Аника начал было проталкиваться. Невесть откуда вынырнувший пацан дернул его сзади за полу и закричал громко, дразнясь:
— Шлеп-нога, Шлеп-нога! Продал бороду куда? За полушку продал, потому и захромал!..
Борода же у Аники и за тридцать лет была реденькой, как у последнего калмыка. Сколько насмешек он из-за нее претерпел! И потому, когда в 705 году дошел до Тары указ брить бороды, он, Переплетчиков, признал государев указ с радостью. Бороду сбрил, хотя все казаки отказались. Может, потому с тех пор и не жаловали Анику, косились. Вот и сейчас, когда Аника подошел, плотнее сомкнулись — не пройти. Как ни вытягивал Аника шею, а не смог разглядеть, что там в середине делается. Мал ростом. Только голос услышал будто знакомый, уж не пустынник ли Михаило Енбаков?
Прислушался…
— …в Тобольску на гостином дворе сам слышал. Купец сказывал, что нонешний царь не печется о народе, а печется о немцах, потому что-де он и сам ихней породы, а не царского корня. Живал тот купец в Москве, и было их человек двенадцать, и сиживали они ночи над святыми книгами, а с ними говорил верховой священник и сказывал им, как-де воцарился государь и царь великий князь Алексей Михайлович и совокупился с царицей Натальей Кирилловной, и она-де, государыня, рождала царевен, и близь рождения он, государь, изволил ей, царице, говорить: «Ижели-де будет царевна, я-де тебя постригу». И она, государыня царица, призвав Артамона Сергеевича Матвеева, сказала ему ту тайну, что царь гневен. И когда родила царевну. Артамон Сергеевич учинил сокровенно: взял из немецкой слободы младенца и подменил вместо той царевны, а царевну отдал в немецкую слободу вместо того младенца. И поныне-де она в немецкой слободе жива…
— Говорю вам, не истинный государь наш, но антихрист. Сие в книге Кирилла Ерусалимского и Ефрема Сирина прямо указано, шлюся и на божественное писание. Ныне уж в мире антихрист есть, никто души свои не спасет, — так писано. Сына своего, царевича Алексея, убил за то, что он старой веры держался, нас всех пятнать будет меж пальцами, как солдат. Клейма уж заготовлены, — услышал новый голос Аника и узнал пустынника Дмитрия Вихарева. «Опять народ мутит окаянный. Видать, из скита пришел».
— А я вот слыхал, что государь наш истинный, в церковь ходит и на клиросе поет, бают, сам, — подал кто-то неуверенный голос.
— Га, дьявол он те и ангелом обернется! А щепотью молиться кто заставляет? Скоро и мясо в посты заставлять есть будут! — горячо воскликнул тот, кто рассказывал о подмене царя.
Храбер же, однако, Переплетчиков был только в мыслях. Слово и дело бъявить — не шутка! И положены за правый донос денежки. Да вдруг не сознаются расколыцики, так познаешь хомут на виске.
Доносчику — первый кнут! Да и разглядеть не дают, кто речи государю противные толкует. И дело не ждет, пора к Лоскутову бежать. Солнце над Аркаркой уж высоко стало.
У ворот дома Лоскутова встретил его жену и дочь.
— Доброго здравия, Никитишна! Ай, в храм принарядились?
— Здравствуй, Аникей Иванович! В церкву Николаевску к причастию хотим сходить.
— Хозяин-то дома?
— Нетути. На службе он. У таможни, верно, стоит. На ночь уходил. Дело ли какое?
— Эх, проходил мимо, знатье бы дак уж и поговорил… А дело, матушка, у меня, большое дело! Вот хочу вашу Варвару за Степку свово сватать!
Варвара вспыхнула и, кося, бросила:
— Больно надо! Сопли за ним подтирать!
Мать ударила ее по руке:
— Поговори! — И уклончиво Анике: — На таможне Федор-то, на таможне…
— Ладно. Никитишна, пойду я. А ты, Варвара, не взбрыкивай. Степка и щас жилист да ловок, а через годок-другой — мужик настоящий!
Федора Лоскутова, опоясанного саблей, встретил Аника неподалеку от Пятницкой церкви, когда тот подымался от часовни, что стояла у самой речки Аркарки. Рядом с ним шел военный с палашом на боку, в треуголке, в красном кафтане с линялыми галунами, обличавшем принадлежность его к Московскому полку, и в сапогах с засохшей на них грязью. Поздоровавшись, Аника отозвал Лоскутова в сторону.
— Что за служивый? По делу к нам аль как?
— Сержант Островский. По государеву делу к коменданту Глебовскому. Только на таможне пожитки его смотрели… На постой веду к себе…
— Какое дело?
— Не сказывал. Грит, не велено…
— Так, так… Слышь-ко, Федор, так че, обвенчаем Варвару-то со Степкой, а?
— Ну! Кто на нее позарится?
— Дак Степка-то малолеток, не повенчают, чай, да и Петровки завтра зачнутся. Ни свадьбы!..
— Кака те свадьба! В своем уме? С отцом Афанасием сговорюсь, вечером обвенчаем, выпьем за молодых без шума… А для других, быдто я ее в работницы взял, покуда жена в болезни… Ну, дак как?
— A-а, давай! Много за ней не жди, рубль серебром, боле не могу. Конь старой, менять пора!..
