Хозяин, Аника Переплетчиков, сидит на лавке и чинит рыболовную сеть. Перебирает поплавки из бересты, встряхивая, расправляет часть сети и, повернувшись на свет к окну, с которого по случаю тепла и близкого лета сдернута промасленная холстина, то и дело сердито качает головой, обнаруживая рвань.
С полатей над дверью слышатся глухой кашель и всхлипы.
— Как родителю-то перечить? — склонил голову набок Переплетчиков, глянув, как гусь, наверх.
— Аникей пущай слезет… Малой же… Задохнется… — подала голос с топчана больная жена Аники, последние полгода почти не встававшая с постели.
— Цыть, гнилушка, кабы не ты, можа, и делов таковых не надобно было!..
Жена молча отвернула к стене худое, с впалыми глазницами лицо.
Затопив печь, Аника поленом загнал четырнадцатилетнего сына Степку на полати в дым. Потому загнал, что напрочь отказался Степка жениться. Понимать надо! В доме разор и нужда, работница-баба нужна позарез, иначе — гроб. Был когда-то Аника Переплетчиков конный казак, да в 15-м году прошел из Тобольска на Ямыш-озеро подполковник Иван Бухолц, и старший брат Василий ушел с ним, увел одну лошадь да и сгинул где-то в калмыцких степях. Не захотела орда золотым песком поделиться, а, сказывают, есть у них такие места, где песку того золотого, что речного. А через три года после того по весне задрал медведь последнюю лошадь.
И не жизнь стала у Аники, а мука. Без лошади и здоровому непросто, а с его ногой не разбежишься.
Хром был Аника от рождения. Перестаралась повитуха, тягая его на белый свет, и ходит он, ступая с приседом на всю подошву. За это и кличут его тарчане Шлёп-нога. Кличут, конечно, за глаза, потому как служит теперь Аника у самого земского судьи Лариона Верещагина. Доверие от него имеет немалое.
Кашель на полатях усилился, и из дыма высунулись сначала босые грязные подошвы, затем серые латаные портки.
— Я те спущусь! Я те спущусь! — откинул в сердцах Аника сеть, встал, исчезнув на миг головой в дыму и взволновав его, потом, чуть пригнувшись и сильно прихрамывая, шагнул к печи, схватил березовое полено и жогнул по порткам.
— Папаня, не надо! Согла-асный я…
Аника остановил занесенное над головой полено, кинул его на пол и ласково заговорил:
— Ну вот… Ну и ладно. Седня, можа, и справим… Щас к батюшке Афанасию схожу, сговорюсь… А Федор-то Лоскутов был согласный Варьку отдать…
Накинув засаленный кафтан, Аника торопливо вышел на улицу и заковылял к Пятницкой церкви.
Утро выдалось теплое, солнечное. По городьбе острога, посеревшего и растрескавшегося от дождей и солнца, расселись грачи, чистили клювы, по застрехам башен городской стены гоношились воробьи (старики сказывают, появились они в Сибири с русскими), пели высоко жаворонки в стороне от земляного города… Избенка Переплетчикова стояла рядом с западными городскими воротами. Улица здесь поворачивала вместе с дорогой к базарной площади, и в дождь и в распутицу была полна густой грязью. К середине мая дорога подсохла, и сейчас только глубокие колеи, набитые колесами телег, напоминали о недавней хляби.
Возле Николаевской церкви с тремя деревянными главами, увенчанными деревянными же крестами, Аника услыхал пение. В храме шла воскресная служба. «Верно, и отец Афанасий в Пятницкой обедню служит», — подумал Аника и решил поначалу сходить к казаку Федору Лоскутову, дочь которого, Варьку, и присмотрел он своему Степке. Варьке было двадцать три года, а женихов ей не находилось, потому как косила девка на левый глаз. Оттого и Степка упирался, оттого и Федор Лоскутов был не против, когда Апика намекал ему насчет того, чтобы породниться. К Лоскутову Аника пошел через базар, к которому все еще тянулись пустые и груженые подводы из Чекрушанской и Такмыцкой слобод, из Ложникова и Знаменскова погостов, внизу у посада на Аркарке стояли лодки, качались на воде выводками.
Базарная площадь шумела и пестрела многолюдством. Было заговенье Петрова поста, и особенно бойко шла торговля в мясных рядах. С чавканьем врубались полумесяцы топоров, разваливали парные алые туши. Рядом висели связки битой птицы: гусей, лебедей, уток… Здесь и зазывать не надо — товар на сей день самый ходовой, без ног бежит. А все равно не удержится продавец и крикнет:
Чем дальше по базару, тем больше гаму. Уговоры-разговоры.
— А вот то сукно покажи-ка мне, я на него погляжу, — просит чернобородый мужик крестьянин.
— Изволь, — отвечает тобольский купец, — этот товар. Мы и еще можем показать, у нас товару барка. Товар вишь — ягодка! Прямо малинка!
— Да уж и малинка. А цена как?
— Опять о цене! Цена у нас не как у других — всегда дешевая, тобольская…
Чешет мужик затылок: и подать платить скоро, а и нечем, и Абалацкой чудотворной иконе помолиться съездить хочется в новом зипуне, сколь годов уж собирались. Махнул рукой. Бог даст, хлеб уродится — деньги будут…
К Анике подлетел незнакомый бойкий парень:
