— Тише, казаки, тише, — успокоил их Немчинов. — Василий, где писано о том, что безымянный — антихрист есть?
— В книге Кирилла Иерусалимского прямо писано, что будет от Сотворения мира в 7230 год антихрист не от царя, не от царского колена и восхитит царскую и святительскую власть…
— Истинно, истинно, — заволновался Петр Байгачев, — и царску и святительску власть восхитил, богомерзкий Синод поставил, патриарха, Христовой властью облаченного, низверг. Собачье отродье, сатана, но не государь ныне!..
Далеко за полночь горели тогда свечи в доме полковника Немчинова. Шумели, спорили и разошлись в тревоге.
Да и сам Немчинов в ту ночь ворочался до светла. Не давали спать тяжелые мысли. Что-то нынче узнает Василий Исецкий?
Степка Переплетчиков голоса птиц мастер изображать. Так близко без манка рябчика или утку дикую подманит — бери голыми руками. А зайцев в петли его за зиму попало — не счесть. Всему дед обучил, когда жив еще был. Семь годков всего Степке было, а он его на лыжонки поставит — и айда за Иртыш. А мальчонка хоть и вымотается, а не пикнет. Зато все премудрости охотничьи перенял. За то Федька Немчинов и водился с ним, что сам до урмана великий охотник. Только одному отец в лес ходить строго-настрого запретил, хотя Федька мог с любой высоты дерева белку из лука томаром сбить.
От Степки выучился. Одному запретил, а со Степкой отпускал. И дружбе не мешал, хотя не любил Анику. Не мешал, может, потому, что три года назад спас Степка сына его, помог выбраться из ноябрьской воды Аркарки, когда съехал Федька на неокрепший лед в салазках.
Были друзья проказливы. Много за ними дел водилось, за которые Степка нещадно сечен был Аникой, а Федька держался дома взаперти.
Когда ушмыгнули они из церкви, Федька спросил:
— Ну, рассказывай толком! Шептал, шептал… Когда женить хочет?
— Кто его знает, можа седни.
— Не пошутковал?
— Ага! С полчаса в дыму держал… Поленом дрался!
— На Варьке Лоскутовой? На страхилатке кривой?
— Ну!
— А ты?
— Че я… Сказал, согласный! Глядеть на нее противно!
— В лес беги.
— Мать жалко. Заклюет он ее вовсе…
— Ладно, че-нибудь придумаем. Давай подъедем, — сказал Федька, и друзья вспрыгнули на груженую телегу, ехавшую к базару. Мужик замахнулся было на них мочальными вожжами, но Федька грозно остановил его:
— Но, но, ослеп! Скажу отцу — полковнику Немчинову, быстро с базара-то турнут!
— Сидите. Жалко, что ль?
— Издалека едешь? Че так поздно? — спросил Федька.
— Далеко-недалеко, из Такмыцкой слободы…
— Че везешь-то?
— Да рыбу.
— Э, брат, рыбы здесь и своей навалом. Вот кабы хлеб аль репу…
— И-и, где их в тако время взять… Можа, хоть двугривенный наторгую да поросенка на нею куплю… — Репу-то посеял ай нет? — допытывался Федька.
— Да посеял, только какова уродится, неведомо. Тут знать надо, чтоб порчи не было. Вот у нас старик был. Аверьяном звали, добрый был старик, из беглых, так тот знал. Если пойдет репу сеять, а его спросят, куды он пошел, скажет: в лес по прутья али еще что-нибудь… Репу он нагишом сеял, порчи не боялся. Утром пораньше посеет, а потом не бороной, а метлой заборонит. Ну и репа же была! Большая, кожа тонкая… Ныне такой не родится… Над капустой на Николу Вешнего рассаженную я тож своих баб посылал простоволосых нагишом три зорьки по бороздам бегать. Бог даст, с капустой будем…
Федька хлопнул по плечу своего друга, они спрыгнули с телеги, а мужик, не оглядываясь, продолжал рассказывать.
— Придумал! — сказал Федька. — Скажешь, что она, мол, нечестная, и ты на такой жениться не хочешь.
— Варька-то нечестная! Да на нее и не зарился никто отродясь!
— Не зарился, так позарится! — отрезал Федька и зашептал свой план.
Через минуту друзья бежали по улице, распугивая кур, к дому с порыжевшей еловой веткой над крыльцом — главному городскому кабаку. Целовальник Терентий Кудрявцев, увидев вошедших ребят, проговорил, пряча ухмылку:
— Чего изволит Федор Иванов сын: пива, полпива аль зелена вина?
— Васька Поротые Ноздри тут?
— Вона в углу…
— Не пьян?
— Крепок еще, первый жбан кончает…
Федька велел другу обождать на улице и подошел к Василию Лозанову, державшему в руках деревянную кружку с пивом.
— Василий, — зашептал Федька, — девку хошь?.. Василий в ярости вдруг ударил кружкой по столу.
— Смеяться, щень! Не погляжу, что ты головы сынок! Девки Василия Лозанова боятся так, что при встрече обегают за версту. Нос у него широк, ноздри наружу вывернуты от рождения, за что он и получил свое прозвище Васька Поротые Ноздри.
Федька его крика, однако, не испугался.
— Тихо, тихо, Василий, дело говорю, — зашептал он и наклонился к его уху, убеждая. — Как сделаешь, шесть алтын с меня…
— Коли так, — осклабился Васька Поротые Ноздри, — сделаем, кхы, хы…
— Уф-ф, все! — выскочил Федька на улицу и приказал Степке: — Я пойду Варьку искать, а ты к ночи тверди, как договорились.
Варьку, шедшую с матерью из церкви, он встретил возле дома земского судьи Лариона Верещагина и окликнул ее:
— Варька, дело есть, отойдем в сторонку… Тебя Кропотов Василий за земляной город кличет, за Аркаркой овин старый знаешь, там, сказал, тебя ждать будет!
