— После?.. После Черен-Дондук, брат контайши, прислал послов, сдаваться предлагал. Только Иван Дмитрич ему ответствовал, мол, крепость сия по велению самого государя ставлена и ниже по Иртышу впредь другие ставлены будут, а с калмыками-де торговать и жить в мире будем… Черен-Дондук снова приступать стал. Божей милостью отбивались… Гонцов в Тобольск посылали, да они не дошли, помощи от князя Гагарина не было… А к весне на войско наше мор напал… По тридцать душ за день отходило…
Провиант на исходе… Разорили крепость, погрузились на дощаники и отплыли вниз по Иртышу. Осталось-то нас всего сот семь, не более. После в устье Оми поставили крепость Омску и отписали о том князю Гагарину да государю… Ныне вот повезу указ в сию крепость, к присяге приводить…
— Что же и нам указ есть к той присяге идти? — осторожно спросил Исецкий.
— Как же! Утресь коменданту Глебовскому передам! — гордо вскинулся Островский, потом, нахмурившись, погрозил пальцем: — Только до времени никому!
— А что, Иван Петрович, дал бы нам указ-то поглядеть. О чем там писано? — спросил Исецкий.
— Нельзя… Комендант опубликует, узнаете…
Василий Исецкий стал упрашивать сержанта, что-де очень любопытно, о чем указ и енароком будто то и дело кошелем позвякивать. Лоскутов же потчевал гостя водкой. Но сержант был крепок, с ног не валился, стал жаловаться на трудную службу и малое жалованье. Тут ему Исецкий и предложил в открытую рубль серебром. Но сержант надулся и сказал, что за рубль никакого указа не покажет, и запросил три. Исецкий вспомнил, что полковник Немчинов денег велел не жалеть, согласился.
Сержант порылся в сумке и подал бумагу. Исецкий придвинул к себе свечу и стал читать.
На дворе послышался лай собаки, затем стук в дверь, и в избу вошел Аника Переплетчиков с сыном Степкой. Подозвал Федора Лоскутова и зашептался с ним. Час назад Аника снова потчевал поленом Степку, сказавшего, что, мол, Варька девка нечестная и он такой жены себе не желает. На то Аника отвечал ему, что-де он не проверял и нечего дурь гнать. Степка было заупрямился, но полено сделало свое дело…
— Где Варька? — спросил Федор жену.
— В сенях спит, верно. Будто не в себе пришла, не захворала ли? — ответила жена.
— Собирайтесь, — шепнул ей Федор и объяснил, зачем пришел Шлеп-нога.
Жена охнула и прикрыла рот рукой. Сержант Островский, задремавший было, вскинул голову и схватился за палаш:
— Кто такой? Пошто шепчетесь? Воровство против меня умышляете! Клади указ! — крикнул он Исецкому, спрятавшему бумагу от глаз Аники под стол.
— Положи, положи палаш-то, — стал успокаивать его Лоскутов. — Это сродственник мой, Переплетчиков, в канцелярии земского судьи Верещагина служит. Никакого воровства тебе чинить не хотим…
— О чем шепчетесь, говори! — уже не так сердито приказал сержант.
Федор Лоскутов замялся и, кивнув на Степку, ответил:
— Сына его с дочерью моей повенчать хотим…
Сержант уставился на Степку, соображая, и вдруг захохотал:
— Ха-ха-ха!.. А я думал, против меня замышляете… Ха-ха! Вот этого? — показал он пальцем на Степку и задвинул палаш в ножны. — Ну-ка, подойди ко мне, жених, ха-ха… Степка подошел. — Когда венчать хотите? — обратился Островский к Федору.
— Да вот, сейчас вроде!
— О! Буду посаженым отцом. Люблю тайные венчания. А ты читай, читай, — пьяно кивнул он Исецкому.
Исецкий стал лихорадочно читать. Марья пошла за дочерью. Варька приняла новость равнодушно и без слов пошла за матерью одеваться, будто не под венец, а поливать капусту.
— О чем указ-то? — спросил Аника.
— О престолонаследстве, — ответил Островский, хлопая Анику по плечу, — скоро присягать будете.
— А-а, — протянул Аника, поглядывая на Исецкого.
Пока собирались, Василий прочитал указ и вытер пот со лба.
Отдал указ Островскому, тот положил его в сумку и, застегнув портупею, сказал:
— Пошли все! Батюшка, чай, заждался!
Когда они вступили в сумрак церкви, где горело несколько тонких свечей, отец Афанасий опасливо покосился на сержанта, но Островский успокоил его:
— Крути, крути, поп… Только скорее, нам еще попировать нынче надобно! — и подтолкнул Степку к Варьке. — Смелее, бабы бояться — детей не иметь!
И отец Афанасий начал венчание.
Собираясь с вечера на пашню, конный казак Федор Терехов строго-настрого наказал жене Алине держать старый огонь в камельке, а уж коли не уследит, то нового огня не разводить, дабы не навести неудачу на день, когда он собрался сеять. С вечера он нащепал ей большой пук лучины, чтобы меняла ночью. Но проснувшись раным-рано, увидел, что жена не уследила, — намахалась вальком на реке, стирая холсты, намаялась в огороде — и собирался Федор в поле в полутьме.
Жена тоже встала, собрала еду и принялась будить сына-шестилетка.
— Коленька, вставай, папаня ждет… Хлебушко сеять надо…
Малец приподнялся, посидел немного и упал на другой бок, подложив ладошки под щеку.
— Осподи, да че ты колотишься, как козел об ясли! — вспыхнула мать, но тут же снова ласково заговорила: — Подымайся, сынок, кто рано встает, тому бог дает! Глянь-ко, че у те под подушкой!..
