В канцелярии судьи Лариона Верещагина числился он писцом, но делал работу всякую, предан был своему благодетелю и господину. И тот его за это выделял, иногда поучая: «Ныне время такое, что с умом так и большим человеком стать запросто. Надо лишь радеть за государеву пользу». Аника старался. Писарь из него был так себе, но зато у земского Лариона Верещагина были свои глаза и уши в городе: вынюхивать Аника был мастер.
На съезжем дворе судейской канцелярии было безлюдно. Только из маленького оконца избы-сруба, служившей для содержания под арестом до разбора взятых за разные вины людей, на Анику глянули злые глаза, и он услышал:
— Аникей Иваныч, третий день без хлеба сижу, смилуйся…
За клином сидел Андрей Вороженкин, взятый за неуплату податных денег.
Аника сделал вид, что не услышал его зова, и вошел в земскую избу. Судью Лариона Верещагина он застал уже на месте. Тот был не в духе. Мучило колотье в правом подреберье — объелся во вчерашнее заговенье перепелиных яиц, до которых был весьма охоч.
Одутловатое красное лицо его, искаженное страданием, тем не менее сохраняло надменность и презрительность из-за выдвинутой вперед тонкой губы над гладким бритым подбородком. Ответив едва приметным кивком на подобострастное приветствие Аники, судья глянул на него маленькими серыми глазками с красными, почти без ресниц, веками и сказал:
— Вороженкина на правеж! Ежели платить не станет, сдашь приставу Калашникову, пусть сведет в тюрьму. — Верещагин поморщился от боли, накинул на широкие плечи кафтан, подбитый лазоревой китайкой, и нетерпеливо махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, и встал во весь свой одиннадцативершковый рост.
— Ларивон Степапыч, был я вчерась по делам у казака Федора Лоскутова, встретил на постое у него сержанта Островского. Оной сержант привез указ о престолонаследстве.
— Откуда узнал?
— Так сам сержант и сказал, был он пьян… К тому говорю, что там же сидел отставной пеший казак Василий Исецкий и читал оной указ. То доподлинно сам видел. Неспроста он там вертелся, чаю, умышляет что-то…
— Читал, говоришь? До публикования… — оживился Верещагин. — То-то что умышляют! Сходи в канцелярию коменданта, узнай, отдал ли сержант указ, да Исецкого и пустынников, что по Таре шастают, держи на глазу!
Позвав с собой денщика судьи, Аника пошел с ним к срубу, отодвинул запор и крикнул:
— Выходи!
Арестант, щурясь, перешагнул высокий порог.
— Ну, будешь платить? — грозно спросил Аника.
— Да нечем же, сказывал ведь, — хмуро ответил Вороженкин.
— Ладно, по-другому поговорим…
Арестанта подвели к деревянным козлам.
— Помилуйте, братцы, Христом клянусь, нет ни копейки!
— Ложись, ложись! — толкнул Аника должника, и тот покорно улегся на козлы. Аника стянул ему руки под бревном и взялся за кнут. Любил Аника поразмяться с кнутом. Он весь преображался, до сладости было ему слышать вопль иного слабого мужика, видеть, как передергивает ударом тело терпеливого да сильного, который бы щелчком его, Шлеп-ногу, пришиб. Ан нет, лежит милок, корежится! Вороженкин оказался не из молчаливых, которых Аника не любил и от которых сатанел (забил бы любого, кабы не останавливали), после пяти ударов взмолился:
— Помилосердствуйте, ей-богу, нечем платить!
Аника отмерил ему еще десяток ударов и, видя, что, пожалуй, и правда нечем, сдал его приставу Калашникову.
В приказной избе Тарской канцелярии, когда вошел Аника, было многолюдно. У окна за широким столом, перебирая бумаги, сидели подьячие Иван Андреянов и Иван Неворотов. Слева, за столом поуже, скрипели перьями гусиными, то и дело окуная их в медные чернильницы, молодой писарь Андрей Колпин да временно взятый в писцы «за многими делами» неверстанный сын боярский Петр Грабинский. Напротив них на лавке сидели пятидесятник Иван Жаденов да конный казак Федор Терехов. Увидев вошедшего Анику, они переглянулись, и Иван Жаденов в нетерпенье стал потирать колени. Аника перекрестился на трехаршинную икону Тихвинской Божьей Матери, стоявшую в углу, — самую почитаемую в Таре икону, привезенную еще самим Андреем Елецким, — и поздоровался.
На приветствие Переплетчикова никто не ответил, и только Неворотов едва кивнул головой. К нему и обратился Аника:
— Иван Васильевич, люди сказывают, сержант Островский указ привез?
— Привез, а те че?
— Интересно, про что?
— Опубликуют, узнаешь!
— Передал разе сержант указ?
— Передал, передал, — пробормотал недовольно Андреянов. — Тебе, видать, делать нечего. Надо сказать Верещагину, чтоб он тя хоть за дровами посылал…
— Ларивон Степаныч, чаю, без вас определит, куды меня послать, — ухмыльнулся Аника и повернулся было уходить, но тут взгляд его остановился на бумаге, лежавшей перед Колпиным. Аника сразу узнал указ, с которого Колпин, высунув кончик языка, снимал копию по велению Андреянова для Жаденова и Терехова.
