Глебовский велел приложить руку под расспросными речами, и денщики увели арестанта.
— Иван Софонович, изменника Исецкого прикажите взять, — сказал Шильников.
Сержант Островский потупясь молчал: вспомнился вечер у Лоскутова, как бы не ляпнул Исецкий лишнего. Притворно зевнул, скрывая беспокойство. Но когда Глебовский спросил, что он по сему делу думает, решительно сказал:
— Брать вора!
Василия Исецкого и отца Алексея Якова Шерапова арестовали около полуночи. По указанию Глебовского, на цепь, как следовало но закону, не посадили, а заперли на гарнизонной гауптвахте и приставили караул.
Перед обедом следующего дня коменданту Глебовскому подали два доноса на Петра Грабинского.
Утром, придя на службу пораньше, Иван Неворотов нашел в присяжной книге запись Грабинского и спросил пришедшего подьячего Гаврилу Перминова:
— Что, Гаврила, Грабинский опосля тебя у присяги был?
— Не был он, чаю, у присяги еще вовсе…
— Как не был? Вот тут в книге присяжной руки его приложение имеется, — притворно удивился Неворотов.
— Так, так, значит, сам и внес имя в книгу… Ладно, надо дать знать коменданту.
— Мое дело сторона. — усмехнулся Неворотов.
А Гаврила Перминов сел за стол и немедля настрочил в Тарскую канцелярию доношение: «Сего 1722 года но указу его императорского величества ведено всякого чина людей кроме крестьян и ясашных татар привести к присяге по печатному уставу, и я, нижепоименованный, посылан был ис тарской канцелярии для записки у присяги всякого чина людей. И оные присяжные книги вынесены были ис церкви в канцелярию и лежали на судейском столе незапечатанными, а ныне явилось в означенных присяжных книгах неверстанного сына боярского Петра Грабинского рука, что будто он был у присяги и подписался своею рукой, а у присяги не был. Дабы оного Грабинского допросить в котором числе у присяги был и в книгах рукой подписался. О сем доносит Тарской канцелярии подьячий Гаврила Перминов.»
Второй донос был от подьячего Григория Андреянова.
Он писал, что «в том подлинном письме и прикладывании руки явилось в трех местах чищение, так же и в копиях от руки его Грабинского чищено же. И чтоб оного Петра Грабинского, для чего он того письма в прикладывании руки очищал и кого именно и но чьему научению, допросить». Андреянов заметил «чищенье» случайно. Понес, было, отпорное письмо и копии коменданту и рассыпал листы, стал складывать и увидел. Заглянул в копии, и там то же.
Глебовский велел денщику Вставскому позвать Грабинского к себе в кабинет.
— На тебя два доношения! — сурово сказал комендант, глядя на вошедшего Грабинского.
— Кого вычистил из письма и для чего?
— Не чистил никого, Иван Софонович, — смешался Грабинский.
— Не верти хвостом! В моей власти покуда миловать тебя ай нет! — закричал комендант.
— Иван Софонович! Безо всякого умысла, страха убоясь! Перед Богом клянусь страха ради, — забормотал Грабинский.
— Пошто убоялся? Я сказал, что тесноты отпоршикам чинить не буду…
— Ты-то, может, и не будешь, да послал судья Верещагин тайно донос со свояком моим Федором Зубовым в Тобольск… Смилуйся, Иван Софонович!..
— Увести изменника! На цепь! В пытошную избу! Позвать сержанта Островского и фискала Шильникова для допроса вора!..
Комендант был в ярости. Как старый служака он понял, в какую опасность себя вверг. Ну, Верещагин!
И впрямь первым в городе метит быть… Только дело теперь, только дело! И чтоб и сержант и фискалы видели, что он государю верен и сейчас, и всегда был.
Несмотря на солнечный день, в пытошной избе было сумрачно. У единственного оконца, прорубленного в стене, сидел за столом подьячий Иван Неворотов, записывал расспросные речи.
С перекошенным от боли лицом, в поту на дыбе висел уже почти четверть часа Петр Грабинский.
— Говори, пес, кого вычистил? — допытывался у него сержант Островский.
Грабинский, свесив кудрявую голову, молчал. Казалось, он был в беспамятстве, но когда Островский потянул веревку, перекинутую через бревно, и руки, схваченные хомутом за спиной, хрустнули в плечах, Грабинский прерывисто выдохнул:
— Скажу… все скажу… Сымите…
Опущенный на земляной пол, он, свесив голову на грудь, прошептал:
— Из письма… страху убоясь… вычистил брата Михаила… и себя, и отца своего…
— С каким умыслом учинил сие, — спросил комендант Глебовский.
— Учинил сие не по умыслу, — облизывая пересохшие губы, проговорил Грабинский, — а простотою своею и молодоумием…
— В присяжной книге твоею рукою означено, что у присяги был, а у присяги ты, вор, не был! — продолжал допрос комендант. — Когда сие воровство учинил и занимался ли таким воровством ранее?
— Имя свое внес в присяжную книгу вечером, страха убоясь… Ране таким воровством не занимался… Смилуйтесь! — кинулся вдруг на четвереньках к коменданту, но вывернутые на виске руки подломились, и он ткнулся в пыльные сапоги Глебовского.
— Пошел!.. — отпихнул его брезгливо комендант ногой. — Ранее надо было думать…
— Заместо вычищенных вписал Матвея Байгачева, Василия Евгаштина да Петра Ситникова…
— Кого четвертого выскреб? — вступил в расспрос подьячий Григорий Андреянов. — В письме четыре чищения явилось…
