— Верный человек сообщил…
— Не кричи о том!.. Не время покуда… Исецкого нам надо было брать, мы же проворонили! Отнесешь Гребенщикову отписку, пусть подаст в губернскую канцелярию. Чтоб комендант только не ведал, денег пообещай…
— Сделаю, Ларивон Степаныч, сделаю…
Ларион Верещагин сел за доношение, в котором писал об устном доносе Софрона Бурнашова, и в конце доношения, будто между прочим, обронил: «а Василий Исецкий по неведомо какому делу держится в Тарской канцелярии».
День пятый июня 1722 года начался для Тобольска — столицы Сибирской губернии — как обычно. Поднялось над лесом солнце, и заблестели золотые маковки на башенках звездно-синих куполов Софийско-Успенского собора, гордо возвышающегося над белокаменным кремлем, единственным таковым на всю матушку Сибирь. Спустится человек вниз по Прямскому взвозу с нагорной части города, глянет вверх, и душа замрет в радости — так красивы стены кремля, будто корона белокаменная, по краю высокого обрыва возвышаются; отойдет чуть дальше, к базару, и покажется: плывет кремль в облаках, будто птица сказочная. Перекрестится в умилении христианская душа и помянет добрым словом мастера Семена Ульяновича Ремезова и пожертвует денежку на поддержание сего благолепия во славу имени русского.
Еще не ударил благовест пятисотпудовый колокол — опять-таки единственный на всю Сибирь, — а уж на Гостином дворе зашевелились торговые люди: купцу ли покупателей просыпать!
Как обычно начинался пятый июньский день, но уже к полудню наблюдательный взгляд заметил бы непонятное оживление среди военных. Замелькали красные мундиры вестовых Московского полка, придерживая шпаги, забегали штаб-офицеры то в губернскую канцелярию, то в надворный суд, то к Рентерее. Потянулись к пристани подводы со служилыми татарами… В Тобольск пришла весть о Тарском бунте.
Федор Зубов к дому Тобольского надворного суда добрался до восхода солнца, когда подле канцелярии никого, кроме сторожа, не было.
Прошел без малого час, как пробили к заутрене, когда денщик, выйдя на крыльцо, крикнул:
— Кто тут из Тары по важному делу к князю?
Федор обрадованно вскочил и последовал за денщиком.
— Ну что у тебя? — брезгливым голосом спросил его князь Козловский, недовольный тем, что его вызвали на службу много раньше обыкновения.
— Отписка от земского судьи Лариона Верещагина, ваша светлость, — поклонился Зубов и подал письмо.
Когда Козловский дочитал доношение Верещагина до половины, он с удивлением воззрился на Зубова.
— Сие ведь бунт? Много ли людишек отперлось?
— Доподлинно не ведаю, ваша светлость, чаю, несколько сотен, служилые казаки и из посадских немалое число…
— Приехал один?
— Вдвоем на подводе с казачьим сыном Сушетановым.
— Так, так… — забарабанил князь по столу холеными пальцами и крикнул денщику:
— Подать лошадей!..
Через час Федор Зубов был допрашиван перед самим губернатором Сибири стольным князем Алексеем Михаиловичем Черкасским. Кроме губернатора и надворного судьи князя Козловского при этом были вице-губернатор Петрово-Соловово и полковники Московского и Санкт-Петербургского полков Сухарев и Батасов.
— Ну, так что у вас, милейший, там стряслось, бунт? — обратился к Зубову губернатор, поглаживая на животе серебряную витую пуговицу парчового камзола. От страха пред множеством вельможных особ у Федора Зубова отнялся язык.
— Сказывай, сказывай его сиятельству, как зовут, откуда, что ведаешь о бунте! — прикрикнул вице-губернатор Петрово-Соловово, уставившись на Зубова.
Окрик подействовал, и Зубов пробормотал:
— Федор Терентьев сын Зубов, грамоте не обучен… Из Тары приехал от земского судьи Лариона Верещагина с отпиской…
— Так кто же к присяге не пошел и почему? — опять спросил губернатор.
— Не пошли полковник Немчинов Иван Гаврилов сын и с ним соцкие и пятидесятники, конные казаки, и другие жители, — затараторил Зубов, — а говорят для того, что-де в той присяге, за кого целовать и кому присягать, того-де имянно не означено… А его-де императорскому величеству и сыну его, и внуку целовать и присягать готовы и для того они с Тары хотят послать челобитчика.
— Я ведаю токмо, что дворяне Чередовы с ним заодно были… — сказал Зубов. — Больше никого не ведаю.
Судья велел только отписку передать… Знаю, что несколько сотен отперлось…
— Уведите его, — приказал губернатор.
