— Одиннадцать. — Дариуш стиснул кулаки. — Я как… я ж выбрался еле-еле… потом по нашим… докажи, мол, что ты — это ты, а не подменыш какой… заперли… домой-то отбили, что нашелся, дескать. Только тою телеграммкой подтереться можно было… подлечили, само собою… и письмецо от моей дражайшей дали, мол, не держи зла…
Он бы сплюнул, но вовремя спохватился, что не дело это, в чужих домах плеваться. Губу закусил. И лицо сделалось белым, страшным.
— Я, как письмецо это получил, бегмя побег… к Люции, как чуял, что… на сердце прямо гудело. А там пусто… в полиции и слышать не хотели, что пропала, мол, с мамкой подалась, а беглых жен они не ищут. Нанял тут одного, пока была копейка, так он няньку отыскал, тряханул… еще одна ш-шалава… призналась, что Люцию сводне продала. Мол, хорошенькая девочка… годик подержать, а там можно и…
Бессильно упавшая рука.
И запах чужого горя… запах нельзя подделать. Тоску в глазах… и сгорбленность эту, которая прибавляет Дариушу лет. И слова… слова и вовсе подделать легче легкого, а вот запаху Лихо поверил.
— В полиции… в полиции сказали, что, конечно, заявление они примут, да только… у них этих заявлений — дюжины две в неделю. Искать ищут, да вот найдут вряд ли. Присоветовали самому… а у меня… у меня деньги закончились.
Лихослав предложил денег.
В долг, конечно, иначе Дариуш не примет. Гордый ведь. Последний лист… и древо вот-вот сгинет… и кажется, он выпить предложил. Или Дариуш попросил… главное, коньячная горечь — именно то, в чем нуждалась беседа.
Память размыта.
Остались слова. Бутылка треклятая, разве ж Лихо сам не желал напиться? Нет, он не жаловался вовсе. На его жизнь нельзя было пожаловаться, да и те мелочи, которые портили ее, они ж ерунда, если разобраться… а вот у Дариуша горе.
Клятва сама слетела с языка.
— Ты же понимаешь, — жарко шептал Дариуш и на кровь глядел, которая обвивала Лихославово запястье кольцом, — я о своей девочке забочусь… у нее вся жизнь впереди… а коли выплывет, что она в таком месте была, вовек не отмоется…
Кровь лилась аккурат в коньячный бокал. Куда потом исчез?
Ясно куда.
И винить некого, кроме себя же… дурень ты, Лихо, ох и дурень… рыцарь… бестолочь, а не рыцарь.
— Тебе я верю, а больше ни к кому… знал, что не бросишь, не откажешь… найдешь мою девочку…
Что с той кровью сделали? Зелье сварили, чтобы Лихо памяти лишился? Не благодаря ли ей, пролитой, ошейник сняли? Как узнаешь?
Никак. Исчез старый приятель, а клятва сотворенная осталась.
— Ох и бестолочь ты. — Себастьянова тяжелая рука легла на загривок. — Вот точно… обернешься — выпорю…
Лихо бы и сам себя выпорол, вот только…
— Э нет, дорогой… я еще в своем уме. А люди, которые в своем уме пребывают, все ж волкодлаков пороть остерегаются. У них, видишь ли, зубы есть. И да… я тебя понимаю. Не спрашивай как… хрен его знает. Может, голос крови. Может, натура моя паскудная, но понимаю… и дружка твоего мы сыщем. Если он живой еще, в чем я сильно сомневаюсь.
Себастьян поднялся и руки сплел.
— Но потом. А сейчас, Лихо, ты бы все ж постарался… нет, ты мне, безусловно, в любом обличье дорог несказанно, но с человеком, уж не обижайся, как-то да привычней. Обернись, сделай милось.
Если бы Лихо мог.
Кажется, он напрочь забыл, каково это — быть человеком.
Неожиданно найденный клад сорвал похороны.
Евдокия сидела в ванне, прижав ноги к груди, и смотрела на воду. Та лилась из раззявленной львиной пасти, разбивалась брызгами о дно ванны, а минутою позже — и о водяное тугое покрывало. Ванна, оказавшаяся глубокой, гладкой, наполнялась медленно. И горячая вода постепенно обнимала ступни Евдокии, поднималась к щиколоткам и выше…
Согревала.
Должна была бы согреть, да только Евдокию колотило, точно в ознобе.
С чего бы?
Ведь получилось же… шансов вовсе не было, а оно получилось… дошли.
Нашли.
Освободили. Почти как в сказке, только без поцелуя. Выходит, своевременный пинок имеет куда большую волшебную силу, нежели поцелуй… правда, не сказочно это.
Евдокия хихикнула.
И сама же зашлась истерическим смехом. Руку закусила, сильно, до следов на коже, чтобы смех этот в себе удержать. Не хватало еще побеспокоить… разговаривают.
О чем?
Она могла бы подслушать, но… некрасиво это.
Непорядочно.
И с каких это пор ее стала заботить порядочность? Но Евдокия сидела.
Глядела на воду.
И на ванну… удобная, хотя ж велика чересчур… и массивна… этакую из фарфора не отольешь. А если запустить отдельную линию? Под старину… добавить завитушек… и позолоты. Клиент позолоту любит. А для других оставить этакую вот сдержанность, когда линии сами за себя говорят… жаль, альбома нет, чтоб набросок составить. Хотя ж Евдокия рисует не слишком хорошо, но суть передала бы…
Она пошевелила пальцами.
Все одно знобит.
И мысли с ванн и производства, которое, как Евдокия надеялась, в ее отсутствие не встало, вновь скатились на дела нынешние.
Себастьян.
И Лихо.
