Он был добр и расположен к людям, у меня сохранилась не одна его записка с просьбой добиться помощи для того или другого писателя, и помнится, умерший недавно очень способный писатель Григорий Гребнев пришел ко мне в самом начале своей работы именно с запиской от Олеши.
— Как вы думаете, — спросил Олеша меня раз, как обычно, неожиданно, — занимаю я прочное место в литературе? Дело в том, что мне отказали недавно в одной моей просьбе. Если бы я занимал прочное место, мне не отказали бы.
Я успокоил его, убедив, что одно не имеет отношения к другому.
— Впрочем, почти всем писателям всегда в чем-либо отказывали, — сказал он сентенциозно. — Если бы писателям ни в чем не отказывали, писатели стали бы плохо писать. Нужно, чтобы отказывали, иначе писатель перестает расти. Но мне все-таки зря отказали. Я добьюсь такого положения, что мне ни в чем нельзя будет отказать.
Он появлялся повсюду — невысокий, с умными глазами, насмешливый, всегда словно что-то придумывавший по пути, и хотя иногда имя его не звучало годами, он был все же цементной кладкой советской литературы, доказав, что пусть немного, но зато хорошо, а это остается... Он дорожил званием писателя больше, чем показывал это.
Меня не было в Москве, когда Олеша умер. Бродя по ночным улицам Копенгагена, мы с писателем Э. Г. Казакевичем говорили об Олеше; мы вспоминали его; мы оба почти одновременно сказали, что его будет недоставать в нашей личной жизни, как его будет недоставать и в советской литературе. У него был свой голос, свое мышление, свой характер: этого достаточно, чтобы писатель остался. Олеша остался именно таким, каким мы его знали не одно десятилетие, — ироническим, острым, любящим кипение ума, холодные его наблюдения и горестные заметы сердца. «Надо знать нашего Юрочку» — таким мы его знали, и хорошо, что он был именно таким, что с его единственной книгой связан целый период нашей литературы.
Литературной оседлости у Олеши не было, он всегда куда-то шел, бросить якорь было не в его неугомонной натуре. Пусть таким он и останется и в нашей памяти, и в нашей литературе — только все куда-то идущим... движение всегда лучше остановки. А если у писателя к тому же есть острое зрение, неудовлетворенность собой, нераскрытые замыслы, целая толпа таких замыслов, то счет ведешь не только тому, что он уже сделал, а и тому, что мог бы он сделать.
Александр Степанович Яковлев обладал удивительной способностью выискивать во всех явлениях жизни радости. Он отметал все случайное, зачастую грубое и искажающее жизнь и оставлял для себя только чистую гамму красок. Его жизнелюбие было в такой степени органическим, в какой, скажем, дерево или растение берут от земли все питательные соки, способствующие росту и цветению.
Необычайна и поучительна судьба этого сына неграмотного маляра из Вольска. Он прошел все своим путем, самоуком, с поразительным упорством одолевая ступень за ступенью жизнь. Одна из его автобиографических книг так и называется «Ступени». Я редко встречал человека такой душевной чистоты и расположения к людям, каким был Александр Степанович. Он жадно искал в человеке лучшее, как всю жизнь и сам стремился к лучшему, к самоусовершенствованию. Он прошел тот сложный путь русского интеллигента, который поднялся из самых низов и поставил перед собой трудную задачу наверстать в своей личной жизни все то, что было пропущено в его роду предыдущими поколениями.
Человек земли, жадно любивший природу в ее нетронутом виде (он даже сад при своей даче не возделал, чтобы все оставалось в первобытности), он был в курсе всех великих работ по изменению природы, радовался и восхищался ими, особенно если дело касалось родной ему Волги. Он был певцом Волги, с Волгой для него были связаны не только первые радости, но и весь тот большой жизненный путь, который он прошел, жадно читая книги, неутомимый в деле самообразования, не пропуская ни одного дня, чтобы не узнать для себя что-либо новое.
Мне привелось уже после его смерти просматривать книги из его обширной библиотеки. Не было ни одной области знаний — будь то философия, естествознание или даже статистика, — которая отсутствовала бы в этом собрании книг. Но это были не просто прочитанные книги. Все наиболее важное было в них подчеркнуто, они были проштудированы, он вел с ними беседу, и хотя это противоречило моему отношению к книге — имею в виду карандаш, — я не мог не восхититься той служебной ролью, какую выполняли для Александра Степановича книги. Но особенно поразительным в этой библиотеке было собрание книг по Волге и Поволжью. От старых путеводителей до сегодняшних планов Большой Волги, от альбомов с фотографиями XIX века до строительства Куйбышевской или Сталинградской гидроэлектростанции — все было в этом собрании, и можно порадоваться, что этот раздел библиотеки Яковлева почти целиком находится ныне в библиотеке Центрального дома литераторов.