Карл Антонович затянулся толстой, с указательный палец, папиросой, подождал, пока дым осел в его порыжевших от никотина усах, и сказал с сомнением:
— Едва ли. Вы не знаете нашего Юрочки. Так просто он не приедет. Не потому, что он плохой сын, — добавил он тут же, — а потому, что это Юрочка. Он в гимназию ходил по определенным камешкам, и если сбивался, то возвращался назад. «У меня сегодня будет невезучий день, — говорил он. — Я не хочу схватить двойку». Надо знать нашего Юрочку, — добавил старик философски.
Вернувшись в Москву, я рассказал Юрию Олеше, что встретился с его родителями в Гродно. Я выразил уверенность, что он к ним поедет.
— Не сейчас, — сказал Олеша. — Я поеду к ним, когда у меня будет слава и много денег, чтобы весь город говорил: к Олешам приехал сын.
— Но ведь этого может не случиться, Юрочка, — сказал я осторожно.
— Вы думаете? — Он посмотрел на меня с сомнением. — Почему вы так думаете?
Он был действительно убежден, что только такой его приезд может порадовать родителей. Мне кажется, он всю свою жизнь ждал, что случится что-то неожиданное, великолепное, как подарок судьбы. Он любил гиперболы и говорил афоризмами; он не придумывал их, они рождались органически из самой системы его мышления. Были органическими для него и гиперболы. Если слава — то мировая, если деньги — то много, если удача — то во всем. Но и того и другого было в его жизни мало, и главным образом по его неорганизованности: распределять время он не умел.
То, о чем Олеша говорил применительно к литературе и что он замышлял, было всегда большого плана; мир он видел остро и наблюдательно; сюжеты следовали один за другим из копилки его наблюдений и памяти. Но все это не реализовалось в большинстве случаев, оставалось замыслами, каркасы сюжетов не обрастали мясом: трудовых навыков, необходимых писателю, ему недоставало. Он любил гулять, встречаться с людьми, вести беседы — всегда умные, располагающие к нему, а сесть за рабочий стол — значило упустить многое из радостей неспешных прогулок и общения с людьми.
— Чудесное слово — кейф, — сказал он мне как-то. — Его понимают у нас как безделие, но это час раздумья, час дивана, — он хотел сказать этим: час создания стихов, по-восточному.
Образно говоря, Олеша замыслил тома, а написал всего один том, одну большую книгу, но книгу талантливую и своеобразную. Это его всегда беспокоило. Он дорожил своим местом в литературе, твердо памятуя, однако, что лучше меньше, да хорошо; но меньше все-таки не означает мало. Он сделал мало в сравнении со своими возможностями и понимал это. Были годы, когда он совсем надолго замолчал. Но как же он был горд и счастлив, когда в 1956 году вышел его однотомник, большая книга, напоминание о том, что он, Олеша, жив и действует. Он сразу воспрянул духом, за книгой последовал сценарий «Идиота», маленькие острые статьи о литературе, воспоминания, не только замыслы, но и воплощения замыслов.
Книги писателя всегда так или иначе являются отражением его личности. В этом смысле книги Олеши полностью выражают его существо, будь то «Зависть», или «Три Толстяка», или отточенные маленькие рассказы... Все это написано уверенной рукой человека, искушенного в мастерстве и, если применить рабочее слово, умельца. Он много умел, владел диалогом, знал законы сцены, тонко чувствовал литературу: в его статьях «Заметки драматурга» или «Литературная техника», как и в набросках, замыслах, планах из записных книжек, всегда ощущаешь острую мысль глубоко думающего человека.
Как-то по сугубо бытовым делам, которые Олеша понимал по-своему, мне было поручено поговорить с ним: вернее, я сам вызвался, зная, как легко задеть или даже ранить Олешу неосторожным словом.
— Писатель — это жемчужина во рту Времени, — сказал Олеша, отмахнувшись от бытовых обстоятельств. — Что такое время без писателя? Что такое девяностые годы без Чехова или Льва Толстого? Это просто цифры, а с Чеховым или Львом Толстым это эпоха. Вот что такое писатель. Неужели вам это непонятно и я должен говорить вам это в связи с какими-то ничтожными литфондовскими делами?
Он сказал это без запинки, мгновенно, и в этом не было увертки или хитрости: он действительно так думал, Олеша, — «надо знать нашего Юрочку».
«На память от старого и верного Юрия Олеши», — написал он мне на своей книге и тут же, задумавшись, сказал:
— Мы черт знает сколько времени с вами дружим... почему мы еще ни разу не выпили вместе доброй бутылки вина? Я имею в виду настоящее бургундское. Почему у нас не продают бургундского? Его описал Бальзак, это вино классиков. Неужели мы с вами еще не классики?
— Нет, Юрочка, — сказал я печально.
— Вы так думаете? — спросил он с сомнением.
С таким же сомнением он отнесся к тому, что вряд ли осуществятся условия, необходимые ему для поездки к родителям: вряд ли богатство и слава шумно войдут в его дом.
ЮРИЙ ОЛЕША