Познавший много, прошедший большой путь жизни, Александр Степанович был в такой степени стеснителен и скромен, что эти его пленительные качества некоторые поверхностные люди принимали за невыразительность. Он очень плохо умел говорить, спотыкался на словах, растягивал их, смущаясь сам, что плохо говорит, и эту своеобразную яковлевскую речь некоторые склонны были отнести к той же невыразительности; однако в его тугих словах было всегда много глубины, знаний и особенно его большой души. Без души он ничего не умел делать. Краснобаю легко было отмахать целую речь, Яковлеву трудно было каждое слово. Он знал цену слова, и не понимать этого в Яковлеве могли только неглубокие люди. Но зато в личной беседе он раскрывался, раскрывался большой и сложный мир этого скромнейшего человека, его высокие требования к нравственному облику людей, его бережливое и — можно без затруднения применить это старомодное слово — святое отношение к писательскому делу.
Искусство литературы было для него теснейше связано и с другими видами искусства. Он понимал живопись, долгие годы собирал произведения живописи, не пропускал почти ни одной выставки, и некоторое время у него была целая картинная галерея. Искусствоведы считали его в деле понимания изобразительного искусства своим человеком. В его скромной квартире висели картины и Репина, и Левитана, и Поленова, и Врубеля; он никогда не уставал восхищаться живописью, и более постоянного посетителя и Третьяковской галереи и очередных выставок трудно было представить себе среди писателей.
Эта широта охвата явлений шла, конечно, от широты духа, иначе это и не может быть. Мир для Яковлева был беспределен, красота мира проявлялась во всем, и, человек впечатлительной души, он не переставал восхищаться и радоваться. То он побывал на Волге и рассказывает о ледоходе у Вольска, о пробуждении волжской весны; то, вернувшись из Сормова, не устает восхищаться выпускаемыми старинным заводом судами; то он совершает поездку на электровозе под Новосибирском и, вернувшись, уже тяжело больной, говорит о великолепии этого движения, и кажется, что, проживи еще сто лет, он не постареет душой, отзывчивой ко всем явлениям жизни.
Он неизменно восхищался любым проявлением трудолюбия писателя, сам неутомимый труженик. В своих письмах из Москвы в тяжелые годы войны он писал мне на фронт:
«Встречаюсь со многими. Вчера был у Пришвина — он читал нам троим свою новую повесть «Ключи правды». Хорошо! Вышла в свет в «Сов. писателе» его книга «Лесная капель». Очаровательная книга! Если увидишь где, купи, укради, но имей у себя постоянно. Не книга, а озон. Еще был у Сергеева-Ценского — он спешит закончить роман... Вот работает старец! Нам, «молодым», у него следует поучиться. Так же замечательно работает другой старец — Вересаев. Закончил перевод «Одиссеи» и «Илиады». 27000 стихов!.. Это будет вклад в русскую культуру».
В другом месте, говоря о войне, он пишет: «...в такое трудное время писатель
Судьба русских писателей в прошлом всегда волновала его, и он никогда не переставал ужасаться, какая малая мера времени была им отведена для жизни. Он любил жизнь, хотел, чтобы человек жил долго, много сделал; он сам мечтал о долголетии.
— А интересно жить... нет, нет, надо обязательно подольше пожить, жизнь прекрасна.
Александр Степанович Яковлев принадлежит к тому поколению литераторов, которые начинали советскую литературу. Он был несколько старше многих из нас по возрасту и вступил в литературу, имея за плечами опыт журналиста. В своей автобиографии он пишет, что был и телеграфистом, и почтовым чиновником, и студентом историко-филологического факультета, и журналистом, и санитаром, уйдя добровольцем на фронт в первую мировую войну. Он шел сложным путем, свойственным многим ищущим людям в ту смутную эпоху, которая предшествовала Октябрьской революции. Сил было много — нравственных неистраченных сил, — но, как и для ряда людей, не уяснивших для себя правды освободительной борьбы рабочего класса в России, путь этот был полон бросков в ту или иную сторону, и когда свою автобиографию, написанную в 1925 году, Яковлев заключает словами: «Россия, человечество и человечность становятся моей новой религией», — это означает, что он нашел наконец свою цель и выверил для себя трассу своего жизненного пути.