Степан Григорьевич появлялся в Москве всегда неожиданно; у него были какие-то особенные привычки, связанные, может быть, даже со старинными приметами: он никогда не оповещал о своем приезде. Раздавался звонок, и в дверях появлялся низенький, косматый, в высокой шляпе, со своим говорком, милейший Писахов, и словно добрые Лары входили вместе с ним в дом. Щетинистый для тех, кого он не любил, Писахов был уютен для друзей, как добрый дед из старой русской сказки. Вот он уже сидит за столом, поставив перед хозяйкой трудную задачу: он не ест ничего мясного; маленькая рука Писахова достает тем временем из кармана колоду карт для пасьянса, с картами у него свой разговор: он дует на них, перекладывает, заставляет снимать; впрочем, он так же колдует, когда по-своему, по-особенному заваривает чай. Колдун он домашний и добродушный, как фокусник, секрет которого давно всеми разгадан. У него просто искусные руки, и он очень хорошо чувствует человека: чувство человека было в Писахове одной из его отличительных особенностей. Такая прозорливость дана только глубоким людям или детям: и те и другие безошибочно чувствуют дурные и хорошие стороны человека.
Но вот Писахов посидел, порассказал, съел приготовленную для него кашу, выпил чаю — и исчез, словно растворился в воздухе. Он всегда исчезал, не прощаясь, никогда не сообщая о своем отъезде: это тоже была одна из его привычек. «Домашняя дума в дорогу не годится» или «Ночлега с собой не возят» по русским пословицам. Он исчезал, а дней через пять-шесть приходило невиннейшее письмо из Архангельска, словно он никуда и не уезжал из него.
Редкий прохожий не оглядывался на этого низенького, совсем особого, непохожего на других человека. Не только внешне, но и внутренне приносил он с собой обаяние Севера. Долго старался он приобрести для меня резное украшение, какое устанавливают поморы на носу своих шнёк — утлых парусников, век бороздивших Белое море, когда не было еще ни траулеров, ни сейнеров. «Все не то», — писал он мне. «Нужен Фока в гречишнике, а подделку я вам не пошлю». Но Фоку в гречишнике он так и не нашел: вспомним, что Георгий Седов именно на «Святом Фоке» ушел в свое последнее плавание.
Как-то получалось, что я вдруг напишу Писахову, и письмо придет в тот или иной сложный или даже критический момент в его жизни: в ряде своих писем или посвящений на книгах он отмечал это и почти уверовал во взаимное ощущение на расстоянии.
Десятилетиями образ Севера сочетался для меня с домиком на Поморской улице в Архангельске, где жил человек, о котором неизменно говорили так: «Будете в Архангельске, побывайте у Писахова», не потому, что он был своего рода достопримечательностью, а потому, что помочь понять и почувствовать город северян мог лучше всех Писахов.
Когда-то с острова Кильдин я привез на память голыш. У меня всегда возникает особое чувство, когда в местах, куда я вряд ли снова попаду, подбираешь гальку или раковину с тем, чтобы пометить на ней число и место. Тогда камень как бы обретает свою судьбу, связанную с судьбой подобравшего его человека. Голыш с острова Кильдин Писахов знал и не раз держал его в руке.
— Клейменый камень, — сказал он как-то, — видите клеймо? — Никакого клейма я не увидел. — Какой же у вас глаз, — рассердился Писахов. — Это клейменый камень из кегострова наследства.
Писахову просто хотелось изукрасить немного фантазией голыш, чтобы он был для меня не только камнем. И — странное дело — стал этот серый голыш в такой степени связанным для меня с именем Писахова, что утратил прозаическое назначение служить в качестве пресс-папье.
«Я простудился. Месяц не мог ходить. С трудом делал пять шагов и садился отдыхать, — написал он мне в последнем письме. — Хотя бы до совершеннолетия дотянуть!.. И мне мало только до совершеннолетия. Теперь хочется до 2000‑го года! Ведь так много ожидается-намечается нового. Сообщение с Москвой без затраты времени... А какая будет музыка? Подождать-то всего 41 год! Очень хочу. А какой нарядной вступит Земля в 2000‑й год!»