— Хорошая книга никогда не может пахнуть плесенью, — сказал он мне однажды. — Умная мысль побеждает всякую плесень, ее и не чувствуешь.
Много лет дружа с Василием Ивановичем и неоднократно приглашаемый им посетить его, я удосужился сделать это, когда хозяина уже не было дома. Он лежал, тяжело больной, в больнице в Кашине, и мне без него привелось познакомиться с творческой его мастерской.
Дом его стоял в самом конце деревенской улицы, уходившей в поле. Это был дом с глухой нижней частью и окнами на втором этаже, как это свойственно постройкам в северных районах Калининской или Ярославской области. В доме были обычные предметы крестьянского обихода, начиная от серпа на стене до пряслица, но к главной комнате примыкала комнатушка-чуланчик, это и был рабочий кабинет Василия Ивановича. От пола до потолка стояли книги — обширнейшее собрание русской поэзии, книги по фольклору и истории русского народного быта, книги по медицине (в первую мировую войну Симаков окончил фельдшерские курсы и до последних дней помогал медицинскими советами односельчанам). Папки с сотнями газетных вырезок, примечаний, начатыми рукописями — свод не только ста тысяч собранных Симаковым частушек, но как бы и свод всей его семидесятипятилетней — всегда в труде — жизни.
Но самой примечательной была летняя рабочая комната Симакова в маленьком садике через улицу. В садике этом с нехитрыми кустами вырождающейся малины, с яблонями, большинство из которых было дичками (прививать яблони — значит обрезать сучья, а Василий Иванович относился к деревьям так же бережно, как и к человеку, и не хотел прикасаться к ним садовым ножом или пилой), — в садике стоял обитый кровельным железом сарайчик. Он был обит железом потому, что заключал в себе бесценные сокровища книжного собрания Симакова. До самого верха рядами книг и книгами в стопках был заполнен этот сарайчик, и в каждую книжку бережно был вложен листок картотеки, которую Симаков так и не довел до конца.
И тут только я понял, по какому признаку собирал Симаков давно исчезнувшие лубочные издания или книжные курьезы. В каждой книжке, будь то «Солдат Яшка», «Наше купечество и торговля» или сочинения Мясницкого, были рассыпаны перлы словесного творчества, шутки, присловицы, поговорки, бытовые словечки, и только это с трудолюбивостью пчелы и выискивал Симаков, десятилетьями подбирая свое собрание, не жалея на книги скудных средств и радуясь каждой находке. Мысленно я мог уподобить только улью этот обитый железом сарайчик в скромной маленькой деревне Челагино, которая не помечена ни на одной географической карте. Тут же на столике стояла портативная пишущая машинка и лежала стопочка нарезанной бумаги для очередных записей.
Довести до конца свою работу о русском лубке, о писателях и издателях лубка, Симакову не удалось, как не удалось довести до конца и свою книгу «Москва, которая ушла». В кашинской больнице в последний раз пожал я трудовую руку этого истинного выходца из самых народных низов, писателя-самоучки, которого вели через всю жизнь вера в родной народ и любовь к нему. Во имя этой любви Симаков отказался от многих радостей и удобств жизни, и самой большой его скорбью на закате дней было то, что он не успеет довести свой труд до конца. Ему нужно было, по его расчетам, еще два года.
Я уверен, что трудовой подвиг Симакова еще получит свою оценку, и сколько бы Василий Иванович ни отмахивался при жизни от признания, признание это придет, и добрым словом помянет не один исследователь имя кашинского крестьянина, русского писателя Василия Ивановича Симакова.
Сергей Александрович Поляков принадлежал к числу тех не слишком часто встречающихся людей, которые, осуществив то или иное большое культурное дело, не признают за собой на этот счет никаких преимуществ. С именем Полякова связана деятельность издательства «Скорпион», сыгравшего немалую роль в деле ознакомления русского читателя с западной литературой, и Поляков был при этом не только пропагандистом-издателем, но и пропагандистом-переводчиком.