— Я больше всего думаю о судьбе послевоенной Германии, — сказал он мне как-то. — Фашизм будет разгромлен, в этом я убежден, но сколько работы нужно будет еще провести против внутреннего фашизма! Я врач и хорошо понимаю, что значит, когда болезнь уходит вглубь. Конечно, главная борьба для нас еще впереди: ведь надо по-новому воспитать подрастающее поколение. Фашизм — не эпидемия, это болезнь, которая накапливалась десятилетиями, она разрослась благодаря пруссачеству и юнкерству, этим основным бедам общественной жизни Германии почти на протяжении целого столетия. Нам предстоит гигантская оздоровительная работа, — перевел он тут же на медицинский язык те поистине титанические задачи, которые должен был выполнить в числе других.
Вспомним, что во всех пьесах Вольфа звучит страстный политический пафос: так, «Профессор Мамлок» — это гневный протест против расизма, драма «Флорисдорф» посвящена классовой борьбе австрийских рабочих в феврале 1943 года, «Матросы из Катарро» — революционному восстанию австрийских матросов в феврале 1918 года, историческая пьеса «Бедный Конрад» посвящена крестьянской революции 1514 года... Вольфа волновали большие исторические события, и всю его драматургию можно по справедливости назвать героической трагедией — ветер истории всегда дышал в его пьесах и книгах.
Он радовался, что научился не только говорить по-русски, но и немного писать, и использовал каждую возможность оставить записку именно на русском языке, пусть даже с ошибками; у меня хранится несколько таких записок Вольфа, трогательно похожих на школьные упражнения. Он изучал русский язык не только потому, что любил русский народ и его литературу, но и потому, что думал о великой взаимосвязи между освобожденным немецким народом и той страной, которая способствовала этому освобождению; в ту пору это было только предвидение, но не за горами была и реальность.
Фридрих Вольф выполнил то, что назначил себе в трудную военную зиму 1942 года: он продолжал воевать и тогда, когда война во внешнем своем проявлении уже кончилась. Создавалась новая, демократическая Германия. Подрастало новое поколение молодых немцев, которые должны знать правду о трагедии своих отцов и которым с юных лет нужно внушить ненависть к фашизму. Фридрих Вольф должен был быть на передовой линии, и мы услышали вскоре его голос, призывающий к борьбе за великое национальное дело своего народа. Эта борьба, как мы знаем, не кончена и доныне, и можно по справедливости сказать, что Фридрих Вольф пал в бою.
Пятого октября 1953 года телеграфное агентство Демократической Германии сообщило о том, что скончался известный немецкий поэт и писатель Фридрих Вольф; похороны его были всенародными.
«Смерть, ребята, неужели вы не понимаете этого... смерть — наш лучший барабанщик!» — эти заключительные строки одной из драм Фридриха Вольфа, перекликаясь со словами Гейне о том, что назначение барабанщика — пробуждать спящих от сна, — эти строки могут служить эпитафией автору: и жизнь и смерть Фридриха Вольфа были полны призыва к действию.
Придет время, когда сама судьба Фридриха Вольфа станет темой исторической драмы о национальном герое в одну из наиболее критических эпох Германии, и драма эта будет пробуждать совесть народа, как будил совесть народа всей своей жизнью и деятельностью Вольф.
Он жил здесь, великий труженик. Он любил этот берег Сены, домик на ее берегу, захолустье Круассе, провинциальный Руан. Старая Нормандия в изобилии поставляла ему всех этих аптекарей, ветеринарных врачей и оскудевших дворян, которые стали впоследствии его героями.
«Если ты вернешься сюда только через десять лет, ты найдешь меня, без сомнения, за моим столом, в той же позе, склоненным над той же книгой, поджаривающим ляжки в моем кресле и курящим трубочку, как всегда».
Это выцветшее письмо к Эрнесту Шевалье пополняет обильное собрание писем Флобера. Прошло не десять, а несколько десятков лет, кожаное кресло с высокой стеганой спинкой хранится в павильоне, единственно уцелевшем на месте старой усадьбы в Круассе.
«Внизу, у реки, более тихой, чем прославленной, где-то у меня есть белый домик, наглухо закрытый теперь, когда я там уже не живу... Я оставил большую стену, покрытую розами, и павильон на берегу реки. Куст жимолости цветет снаружи, на железном балконе. В час утра, в июле, под ясной луной, хорошо прийти сюда удить рыбу».
Павильон на этом берегу уцелел. Уцелел десяток деревьев той старинной липовой аллеи, по которой приходил сюда от дома Флобер. Только река стала не той, и не тот стал Руан. Бедной мадам Бовари незачем дожидаться дилижанса и мечтать в провинциальной глуши о далеком и великолепном Париже. Автобусы прозаически идут из Руана в Париж и из Парижа в Руан. Сена давно углублена до Руана, и большие пароходы приходят в его порт. Сотни портовых сооружений, подъемных кранов, бензиновых и нефтяных хранилищ возведены на берегу, где некогда с удочкой в час утра, при луне, любил удить рыбу Флобер.