— Послушайте, — сказал он, когда мы шли по улице Горького, — я не дам своих старых новелл... Во Франции выпустят книгу в лучшем случае в нескольких тысячах экземпляров, в сущности — для избранных, а у вас миллионы читателей. Я всегда думаю об особой ответственности писателя в Советской стране.
Но то, что жизнь налаживается и уже снова выходят книги, и то, что большой ежемесячный журнал пригласил его сотрудничать, — невольно все это обращало его мыслью к Франции, где еще хозяйничали немцы.
— Мне кажется, — сказал он, впервые приоткрывая столь тщательно запрятанное от постороннего, — что когда я попаду снова в Париж, я целую неделю не буду писать, а буду только бродить по парижским улицам.
ЖАН-РИШАР БЛОК
Он даже в мечтах позволил себе только неделю отдыха, но мы знаем, что, вернувшись в Париж, Блок ни на день, ни на час не отдался отдыху. Он, как чернорабочий, засучил рукава и принялся за работу. Во Франции оставалось еще немало охвостья петэновцев, людей продажных, с лисьими хвостами, бывших вчера коллаборационистами, а сегодня вынюхивавших новый ветер, стараясь замести следы. Блок пронес в своей крови великие традиции свободолюбивого французского народа. Он знал, что враг хитер и изворотлив, что он способен пойти на любое соглашение с недобитым фашизмом, чтобы только не восторжествовали силы свободы. Нет, Блок не отдохнул недели, не погулял без дела по любимым парижским улицам. На этих улицах еще сохранились следы немецких сапог, топтавших их, как и над Триумфальной аркой с могилой Неизвестного солдата еще лежала тень Мюнхена.
Те, кто работал вместе с Блоком, расскажут о его благородном подвиге. Они расскажут о том, как боевые знамена Французской коммунистической партии были склонены перед прахом замечательного сына французского народа, писателя-патриота. Нам, знавшим Блока, остается добавить, что даже в самые тяжелые времена был несгибаем этот слабый по своему физическому облику человек, и образ его — мужественный и в то же время глубоко задушевный и пленительный по мягкости — не сотрут никакие годы. Блоку дано победить время — это прекрасная посмертная судьба.
По профессии Фридрих Вольф был врачом. Он обладал даром величайшей позитивности в суждениях, даже тогда, когда многие в трудные годы войны теряли душевное равновесие, особенно, если их родина временно была потеряна.
В этом строгом к себе и молчаливом человеке всегда было много собранности. Я ни разу не видел Вольфа бездействующим или унывающим в эти годы. Он писал листовки, сценарии, гневные, обличительные статьи, в которых доказывал низменную природу нацизма. В затемненной в ту пору военной Москве он приходил со своими статьями в редакцию газеты «Известия» и ждал, пока тут же — тогда все делалось оперативно — будет продиктован машинистке перевод его очередной статьи.
Его перо было острым, слово лаконичным, и Вольфа всегда было приятно переводить. Взяв из моих рук напечатанный на машинке перевод его статьи, он погружался в чтение; он старательно изучал русский язык и радовался, что может уже немного говорить по-русски: некоторые фразы, которые казались ему тяжелыми, он тут же старался облегчить — он очень заботился о доступности своих статей широкому читателю.
Внутренняя собранность Вольфа всегда располагала к нему; он был из людей немногословных, но верных. В годы войны, когда мало выходило книг и мало кто из писателей находил время писать их, Фридрих Вольф, наряду с неутомимой деятельностью публициста, написал не только свою книгу «Полушубок из России», но и писал пьесы. Он урывал время для своих книг, не пропустив вместе с тем ни одного дня, чтобы голос его не прозвучал в листовке, в газетной статье или в передаче по радио, которую слушали в подполье. Эту непрерывность своего труда он выразил даже в надписи на одной из подаренных мне книг: «Во время работы. Москва. 23.II .1942».
Имя Вольфа было ненавистно фашизму. Его пьесы «Матросы из Катарро» и «Цианистый калий», обошедшие не одну сцену в Германии, были уничтожены: автор показывал мне единственные уцелевшие печатные экземпляры. Но ни разу не согнулся этот энергический, с тонким лицом и живыми, умными глазами человек. Только однажды в редакции, согревшись стаканом чая, он выразил мысль, что не всякая обмотка может вынести напряжение столь сильного тока: на его языке врача это означало, что не всякий организм способен вынести такую нервную нагрузку. Но сам он стоически выдерживал поистине непомерную нагрузку, задумываясь о трагической судьбе захваченной фашизмом Германии.