— Цыть, вы! — рявкнул он и замахнулся топором. Киргизы попятились испуганно. Острог хоть и за рекой был, а все же близко, и они боялись трогать Стеньку.
— Моя земля, — твердо и решительно сказал Стенька. — Царь-государь всея Русии меня пожаловал, да воевода, да казаки. Ишь: «ясашные», «помер кто-то». Ну и что — помер? Пошли прочь, — широко шагнул он на ратных киргизских людей. Те отбежали и, став поодаль полукругом, смотрели, как Стенька вывернул своими огромными ручищами здоровенный камень, отнес в сторону и метнул его. И пал камень наземь так, что земля загудела. А потом Стенька в несколько могучих взмахов сокрушил зазвеневшую под ударами его топора большую сушину, что стояла посередь елани. Та рухнула и легла межой деревянной меж Стенькой и киргизами.
Стало тихо. Киргизы повернули и пошли, молча оглядываясь. И лишь на опушке старик-князец обернулся и долго еще что-то кричал, грозил кулаком.
А Стенька продолжал свое дело. К вечеру, закончив работу, он забрал рушницу и пошел на ночь на Злобинскую заимку: поостерегся остаться в балагане.
Поутру нашел балаган разоренным. Все вокруг поистоптано, а балаган раскидан по жердиночке. Стенька только головой покрутил, но с места своего не ушел, а рушницу брал теперь всегда с собою.
Шибко докучали киргизы Стеньке. Когда пахал, однова ночью соху всю как есть начисто поизломали, потому как не увез ее Стенька с поля. Пришлось просить другую у пашенных мужиков. Спасибо — дали, ладить-то новую недосуг был.
Сколько раз приходили. Вот так вылезут из тайги, маячат поодаль, смотрят. Трогать, правда, не трогают. Но надоело от них.
Стенька погрозит киргизам кулаком и крикнет:
— Ну чо, ироды, чо надо? Вот пальну в вас, — он схватывал пищаль, лежавшую поодаль, и стрелял не целясь. Убивать их он не хотел, да и не стоило. Место от жилья все ж отдаленное, а Стенька один, хоть и с самопалом. Да и не душегуб Стенька.
От выстрела киргизы разбегались, крича на разные голоса тонко так, будто режут их.
Как-то раз, когда, пошабашив, Стенька полдничал, вылез из-за кустов киргиз, что умел по-русски говорить. Он шел к Стеньке и все время оглядывался, ровно высматривал, не идет ли следом кто за ним. Шел он к Стеньке медленно — видать, боялся. Ни лука, ни сабли — ничего при нем не было. Шел он, вытянув руки ладонями вперед, — мол, смотри — с миром иду. Стенька встал и стоял середь поля, выжидая. Киргиз не дошел до Стеньки несколько шагов, огляделся, сел на землю, подвернул ноги калачиком, похлопал рукой около себя — мол, и ты, Стенька, садись.
Вид у киргиза был мирный, да и мало он походил на киргиза, коль присмотреться ближе. «И чо ему надо?» — подумал Стенька.
Настороженно приблизился Стенька к киргизу, нож за пазухой незаметно поправил, чтоб сподручней было вытащить в случае чего. Сел рядом на корточки.
— Ну, чо тебе? — хмуро спросил. Тот покрутил головой туда-сюда и, приклонившись в Стенькину сторону, быстро пролопотал:
— Ходи отсюда, шибко ходи, — и махнул в сторону острога.
— Опять грозитесь, — вскипел Стенька и хотел было вскочить, чтобы наподдать киргизу, но тот, ухвативши Стеньку за холщовые порты, продолжал:
— Йок, йок. Не моя тебя бить. Моя тебя люби. Моя нет киргиз. Моя киштым, ясырь, татара моя, Кача. Давно в ясырь киргиз брал. Моя мирный люди, твоя — тоже мирный люди. Хозяин тебя бить хочет, злая хозяин — плохой люди, — быстро шептал новый знакомец, тревожно озираясь. Стенька внимательно слушал.
— Твоя живи, моя живи. Места много. Мне есть, тебе есть. Соболь русскому есть, а татару есть, и киргизу есть. А хозяин, он тебя бить хочет — ходи домой.
И татарин показывал, как натягивают лук.
— Ходи домой.
Вот оно что! Старый хрыч, князец поганый, что с татар всегда ясак брал и грабил их, замыслил недоброе против Стеньки. Ладно!
Стенька улыбнулся.
— Не бойся, паря, — он хлопнул татарина по плечу, тот едва усидел на месте. — Никуда я не уйду, понял? Не спужался, понял? Тебе же за добро, что упредил меня, спасибо.
Стенька встал, и татарин-ясырь поднялся, глядя на Стеньку.
— Спасибо тебе. — Стенька сжал татарину руку в локте. — А теперь иди. Слово твое доброе запомню. Придется встретиться — отплачу. Да к своим иди, на Качу-речку. Брось киргиза своего.
Татарин печально улыбнулся.
— Йок. Улус моя нет, побит все. Дом нет, ничего нет. — Он покрутил головой, поцокал, потоптался и ушел, а Стенька вернулся к своему делу.
Старался Стенька на своей, первой в жизни собственной ниве. Он сжег на кострах сучья, ветки, стволы, валежник — дотла выжег все, и майскими днями, когда солнце оттаяло и прогрело землю, начал пахать.
Тяжелая, нетроганная испокон веков земля туго поддавалась сохе. Но железо и Стенькина сила одолевали ее. Радовался Стенька, слушал, как хрустела, потрескивала вспарываемая сошником земля, как отваливался переплетенный кореньями плотный пласт. И шел, налегая на рогали сохи, шел медленно, твердо.
Борозда за бороздой покрывали елань. Борозда за бороздой… И вот уже не елань, а поле — черный млеющий под солнцем среди буйной зелени клин лежал перед Стенькой.
