Да, не посеять было Стеньке на своей земле, не похозяиновать. Не жить ему предстояло на своей земле, а уйти в нее, в землю. И рожь в землю ляжет, и Стенька тоже. Только рожь-то взойдет, а Стеньке лежать вечно. Ах ты, земля, ах ты, жито, — за вас отдал богу душу свою грешную.
Все медленнее шевелились Стенькины пальцы, перебиравшие ржаное зерно. И вот вздрогнул Стенька всем телом, ровно хотел подняться, в последний раз простонал глухо и откинулся навзничь. И рука, лелеявшая золотую рожь, откинулась в сторону…
Все замерло над полем. Только из разжатой, уже неживой Стенькиной ладони скатилось меж пальцев, скользнуло с легким шорохом несколько ржаных зерен. Они пали во вспаханную Стенькой землю, и подмытый теплой Стенькиной кровью комочек земли тоже с легким шорохом скатился с места и прикрыл упавшие в борозду зерна…
Стеньку нашли на другой день. Его похоронили тут же, под разлапистой елью, которая, ровно обогнав всех, выскочила из мелколесья таежной кромки. Поставили на могиле простой деревянный крест. А поле, что Стенька вспахал, засеяли пашенные мужики, которые давали Стеньке и лошадь, и соху, и зерно на посев. С ними был и Афонька. Он первым шел по борозде, хмурый и согнувшийся. Шел и широко разбрасывал зерна. Засеяли все. Лишь обошли то место, где нашли Стеньку с киргизской стрелой в груди.
Когда кончили сеять, Афонька сказал пашенным:
— Без меня не сымайте урожай. Скажите, как почнете.
Добрый урожай дала Стенькина нива. А на том месте, где умер Стенька, осередь диких трав взошло несколько колосьев. И были они тучнее и крупнее всех иных на всем поле. Высокие, могутные, как сам Стенька.
Когда были связаны последние снопы, Афонька, давно приметивший те колосья, подошел к ним. Постояв немного, он сорвал эти колосья, подержал на широкой ладони и с береженном спрятал за пазуху. Перекрестившись на одинокий крест над Стенькиной могилой и что-то шепча про себя, он пошел прочь, загребая землю ногами. Подошед к пашенным, он постоял, что-то подумал, потом вынул из-за пазухи колосья, вышелушил их меж ладоней и роздал всем мужикам по нескольку зерен. Оставшиеся бережно завернул в тряпицу и спрятал за пазуху.
Афонька с трудом приподнял голову и огляделся. Он лежал на открытом месте, на крупной гальке. Перед ним — гладь Енисея, сзади — крутой глинистый берег. Да, вон с того обрыва он и упал сюда, когда его ударили чем-то по голове. Наверное, саблей.
В голове гудело. Он кое-как привстал, потом опять опустился на холодные, росой утренней покрытые камни, — так закрутилось все перед глазами. Афонька ощупал осторожно голову. Цела голова, даже крови нет. Только шишка вскочила — с гусиное яйцо. Крепко его угостили — всю ночь пролежал без памяти. Повел Афонька глазами, шапку свою приметил. Вся изодранная, она лежала невдалеке. Вот эта шапка с зашитыми в ней полосками железа и спасла его. Кабы не она…
Ругаясь по-черному, Афонька пополз к реке, помочил водой холодной голову — полегчало. Потом припал губами к струе быстрой, попил — еще лучше стало. Он стал припоминать…
…Киргизы подступили к острогу, как всегда, нежданно-негаданно…
Сменившись с караула, Афонька, хоть и не велено было с острога по одному ходить без отпросу, все же пошел за сосновой корой в тайгу. А не велено казакам отлучаться, потому как вести были получены от верных людей, что собираются киргизские тайши в большой силе на Красный Яр, острог разорить. Но коры добыть надо было во как. На сетях наплавов не было, рыбачить нечем было. А сосну добрую Афонька не так уж далеко приметил. Хорошие наплавы будут. И, не сказавшись никому, Афонька прошмыгнул мимо воротного[34], будто на посад идет.
День был погожий. Голову кружило от духмяных таежных запахов. В ушах звенело от птичьих голосов. Травы высокие, все в цветах пестрых, мягко шелестели под ногами.
Афонька шел и поглядывал по сторонам. Глядел на пашни, видневшиеся здесь и там, на стога пахучего сена по еланькам, давно ставленные. Скоро жать. Рожь и ячмень уродились добрые.
Не отшагал Афонька и трех верст от стен Красноярского острога, как услышал впереди треск и конский топот. Из мелкого подлеска прямо на него через кусты вырвались верховые. Афонька едва успел отклониться от бешено несущихся коней. Его обдало острым запахом конского пота. В лицо пахнуло ветром. На миг он увидел мелькнувшие перед ним мокрые, в клочьях грязнобелой пены бока лошади и склонившегося в его сторону вершника Ивашку Ошарова: лицо, искривленное в крике, с закатившимися под лоб глазами — только белки видны. В уши ударил хриплый крик:
— Бежи-и! Киргизы иду-д-ут!
За Ивашкой промчались еще два верховых казака из дозорных. Они тоже дико орали, неистово погоняя лошадей.
Афонька бросился следом.
