Грохнули выстрелы. Один из наступивших упал, повалились и трое из тех, что стрелы метали. Тогда иноземцы дрогнули и кинулись в разные стороны. Афонька, крикнувши «в сабли их!», кинулся следом за ними. Но те не приняли бой, бежали, бросив пищали, из которых так и не стрельнули ни разу. Казаки нагнали пятерых, те кинули сабли, повалились наземь, простерли к казакам руки.
— Ты смотри-ка, — подивился Афонька, когда пятерых сдавшихся иноземцев связали их же опоясками. — Нас восьмеро и полоненников столь же. На каждого добыча есть.
— А на чо нам полоненники? — спросил Костька. — Люди они дальних, видать, земель неведомых. Кто за них выкуп давать станет? Посечь их саблями да и все!
— Эх ты какой спорый — посечь! — осерчал Афонька. — Нет уж! Это ты из мыслей выкинь. Не дам я их сечь, словно скотину убойную. Эко дело замышляешь! Они же сами живота запросили.
Казаки согласились с Афонькой.
— А теперь, казаки, и обратно двигаться можно. Лодок вот мало, как уместимся все. Наша одна, да улусные мужики две лодчонки имеют. Ну ничо, нас теперь много — плоты наладим. А где и пеши берегом пойдем. Вот полоненников под охраной на бичеве пустим, пусть лодки и плоты тянут, если где супротив воды пойдем.
— А почо они из пищалей не стреляли? — запытали казаки.
— Кто их знает. Может — не умели. Может, еще чо боялись, — отозвался Афонька. Он ходил промеж убитых и собирал пищали, оглядев одну из них, он покачал головой.
— Эва, чо! Бог милости нам послал — зелье у них отсырело, потому и не стреляли. Не ведают, поди, что беречь от сыри порох надобно.
Весь день казаки снаряжались в дорогу, чтоб поутру выйти из улуса. Костьку и двух казаков Афонька отправил в зимовье за добром, которое еще там оставалось, и велел им оттуда идти прямиком на Канский острожек. Здешняя округа уже была не опасна от воровских людей.
— Не мешкайте там, — наказывал Афонька. — А мы вас под самым острожком поджидать будем, чтоб всем вместе прийти. А ты будь за старшого.
Вскоре Афонька и все казаки были уже в Канском острожке, где привели в великое изумление Самсонова и его казаков.
— А я чаял, что вы тоже загинули, — говорил Самсонов Афоньке.
— Вот ты чаешь все да гадаешь, — попрекнул его Афонька, — а сам — ни с места, чтобы сведать, как твои гадания на деле-то оборачиваются. Бездушный ты до людей человек, Савостьян, жестокосердный. Негоже так-то.
— Учи меня, учи. Я не для того приказчиком на годовальщину поставлен, чтоб за каждым бегать, — кто и где, и куды подевался.
— И поучу, коли сам не кумекаешь, — ответил Афонька тоже сердито. — Это же надо — сидит кочкой и всех вокруг себя, словно клушка, в острожке держит и еще серчает на все. Ладно, выхожу я завтра на Красный Яр и всех, кого с собой из тайги вывел, заберу. Тебе и так скоро смена будет.
Самсонов помолчал, перечить не стал.
Когда Афонька вернулся в острог с казаками, которых вызволил из неволи, да с ясырем и довел все до воеводы и атамана, те подивились: умен и отважен Афонька. Молодец. И главное — отвадил воровских людей от Красноярской округи. Вряд ли осмелятся сюда сунуться.
Потом, когда Афонька ушел, воевода с атаманом стали рядить: кого десятником на выбылое место ставить.
— И чего рядите? Вон Афоньку и ставьте десятником. Казак — удалый! Всех хитростями обвел и людей из беды выручил, не то, что Самсонов тот, хоть и ходит он по ратному делу издавна. А службу Афонька несет давно, от Дубенского воеводы. И радеет к службе по все дни, — дал совет подьячий Богдан.
На том и порешили, и, призвав Афоньку в приказную избу, стали допытываться: любо ли ему, Афоньке, в десятники становиться на место Романа Яковлева.
— Я ж чо! — отозвался Афонька подумав, глядючи в пол. — Коли воля ваша и вера мне есть, перечить не стану. Вот жена у меня с сыном, да еще дети, чай, будут. Стало быть, на прокорм больше надо будет.
— Так, Афонька. Верные твои слова. Ну так что же, Богдан Кириллыч, — молвил воевода. — Берись-ка за перо и чернилы, пиши отписку в Тобольск.
