— Нет. Я тогда правду говорил, — испуганно лопотал тоже шепотом полоненник. — Эти двое пришли оттуда, от вашей лесной юрты. Тут прямые тропы есть.
Полоненник трясся от страха, потому что Афонька грозно глядел на него.
— А иные где?
— Не знаю, ой не знаю, русский батыр, не знаю. Не гляди на меня так, мне страшно.
— Подзывай их поближе. Скажи, чтобы двое меня из лодки выволокли, а сам-де подняться не можешь. Скажи, что у тебя нога поранена.
Полоненник что-то заговорил по-своему.
Те, четверо, были уже у самой лодки. Толковали на своем непонятном языке, но были спокойны. Видно, говорили, какой-де молодец их товарищ, они думали, что он убит или его унесли злые лесные духи, а он вот, с добычей пришел.
Иноземцы подступили к лодке. Двое шагнули в воду, ухватились за лодку, чтобы подтянуть ее ближе к берегу. Они были как раз около Афоньки. Один только что не упирался в его плечо. Тогда Афонька, напружинившись и вобрав в себя воздух, вдруг страшно и громко свистнул и, вскочив на ноги, ухватил обоих иноземцев за шеи. Те рванулись, силясь выкрутиться, лодка заколыхалась — вот-вот могла перевернуться. Афонька крепко прижал их к себе. И тотчас грянули два выстрела. Те два других, что уже прилаживали стрелы на тетивы и напрягали луки, разом повалились наземь. А Костька с Елисейкой навалились на иноземцев, которых еле удерживал Афонька.
— Стой, братцы! Не бей их! Живыми возьмем, — задыхаясь говорил он.
Иноземных мужиков в момент повязали.
— В улус давайте, казаки! Быстрехонько в улус, чтобы, борони бог, не ушел никто и весть не подал остальным чертям лесным. Да и нашим чтоб какого дурна не сотворили.
А в улусе после выстрелов поднялась тревога. Там забегали, что-то кричали, слышался бабий визг и ребячий вопль.
Бросив повязанных иноземцев у лодки и оставив около них Елисейку, Афонька с Костькой кинулись к юртам.
— Стой, вражьи дети! — по-татарски кричал Афонька на бегу. — Это мы, русские! Никуды, люди, не бежите, а не то постреляем всех к чертовой матери.
Перепуганные улусные сгрудились около юрт, выли от страха, глядючи на подбегавших казаков. Иные повалились на колени. Бабы с воем заслоняли визжавших детей.
— Да цыть вы! — подбегая к ним, крикнул Афонька. — Не тронем мы вас! Где наши казаки полоненные?
— Там, там, — замахали в сторону одной из юрт татары.
— Эй, братцы! Здеся мы, — глухо донеслось из юрты, на которую указывали татары. — Слобоните нас, родимые. Худо нам, повязанные лежим. Посрамились мы…
— Ах, чертушки вы! Живы! Все ли живы-то? — заорал Афонька, бегом направляясь к юрте.
— Живы, все живы!
Подскочив к юрте, Афонька рывком сорвал полог. Пред ним, прямо на земляном полу, все оборванные, прикрученные по два спиной к спине, сидели казаки, вертели головами. Непоодаль от них лежал пятый, Ивашка, и тихо постанывал.
— Живой ли, Ивашка-то, а? — забеспокоился Афонька, наклоняясь над ним. — Худо тебе шибко?
— Живой он, — отвечали казаки. — А только верно, шибко худо ему. Цинга замучала. Да ты нас-то развяжи, мочи нет, руки-ноги свело от пут треклятых.
— Ладно. До острога доберемся, выходим Ивашку. Черемшой кормить станем, — говорил Афонька, разрезая ножом ремни, которыми скручены были казаки. — И долго вы так-то? — спросил он их.
— Долго, ох долго. Уж не чаяли, что и спасение нам будет. А ты кто такой будешь, казак?
— Во дурни! Не признали? Афонька я, Мосеев, со злобинской сотни, с конной.
— Фу ты черт. И впрямь Афонька. Темно в юрте-то, не разберешь ничего. Ты как же про нас дознался?
— Долго сказывать. Опосля поведаю. Сейчас времени нет. Я чаю, вот-вот сюды вся ватага нагрянет. Оружие-то ваше они куда подевали?
— Да здесь должно быть, в улусе где-нибудь. — Казаки, кряхтя и охая, поднимались с земляного пола, растирая затекшие руки и ноги.
— Татаров допытать надо, — сказал один из них.
— А татары эти, слышь, Афонька, изменники, — заговорил другой.
— Истинно так, — добавил третий. — Ни один не схотел до наших добежать, чтобы весть подать, какая беда с ними случилась.
— Да ничо они не изменники, — вмешался четвертый. — Запуганы они. Боялись, видать. Их-то сколь на улусе? Совсем ничего. Кто уйди — сразу приметно будет. А этих-то, воровских людей неведомых, раза в четыре больше, и все оружные и злы, как псы.
— Это верно, что запуганы, — согласился Афонька.
Они все вышли из юрты.
— Ну вот и оружие ваше, — сказал Афонька, показывая на Костьку, к которому татары усердно стаскивали пищали, сабли, копья.
— Давай, давай! Все тащи! — покрикивал на них Костька. — Все до самого ножичка засапожного. И чтоб зелья ни порошинки не осталось, ни свинцовой пульки махонькой. Ай, казачки, здравствуйте во веки веков, браточки! — И он кинулся обнимать казаков, с которыми не чаял и свидеться. Те тоже тискали его, хлопали по плечам и спине, орали с радости что-то. Потом похватали свое оружие, стали осматривать перво-наперво пищали: целы ли замки на них, не погнуты ли стволы. Пищали были целы. И припас весь для огненного боя невредим остался. Видать, иноземцы все это для себя берегли. Здесь не было только пищалей Романа Яковлева и тех двух убитых казаков. Это было худо.
