— Убить-то чо, это дело нехитрое. Это всегда сотворить можно, хоть сейчас, хоть после. Убивайте — сила ваша, десятеро на одного!.. — возвысил голос Афонька, видя, как внимательно слушают его киргизы и как, не дожидаясь, когда он смолкнет, толмач перекладывает своим его речи. — Убивайте. Только невдомек мне, похвалит ли вас за то ваш князь. А что я доподлинный посол, а не самозванец какой, на то у меня грамота есть.
Тут Афонька не торопясь снял шапку, вынул из нее грамоту, обернутую для сохранности в бычий пузырь, развернул ее и показал киргизам.
Те стали перешептываться. Афонька слушал их, усмехаясь про себя. Ишь, спужались, заспорили промеж собой, весть али не весть его до своего Ишинея. «Поведете, миленькие, как есть поведете!»
Наконец один из киргизов, видать, был он начальником над остальными, опустил лук и снял с тетивы стрелу. Махнул рукой и остальные тоже опустили луки. Афонька глубоко вздохнул — вот так-то.
— Отдай саблю, и мы тебя поведем, — довел Афоньке толмач, выслушав, что ему сказал главный киргизин.
— Вот и нет! Я не полоненник и сабли не отдам. Ишь, что удумали! Ты вот лучше вели, чтоб мне пищаль и копье отдали, и коней тоже. Эвон, захватили все! Так не гоже поступать с послами-то.
Киргизин рассердился, затряс головой, стал ругаться, кричать, даже ногами топать, грозя Афоньке. Но Афонька упрямился и стоял на своем. Толмач-киргизин едва успевал перекладывать.
Заспоривши, Афонька вгорячах и не заметил, как он, не дожидаясь, что ему толмач переложит, начал говорить по-киргизски. И киргизин и толмач тоже вгорячах такого не приметили. А толмач уж и вовсе путал, кому и как говорить, и кричал Афоньке по-киргизски, а своему киргизину по-русски.
Наконец киргизин, войдя в разум, что посол есть посол, никуда тут не денешься, — молвил:
— Отведем тебя к князю Ишинею.
Он махнул своим, и те враз повскакали на коней, окружили Афоньку, стали махать руками, показывать: иди, мол, давай, чего стоишь. Афонька рассердился:
— Да вы чо?! Вы на конях, а я пешки пойду?! Да ни в жисть не бывать, чтобы посол пешим шел, ровно ясырь.
Афонька даже плюнул с досады и сел наземь — не хотите, как хотите.
Конные киргизы шумели, грозили, за сабли и луки хватались. Тогда Афонька вскочил, натянул шапку покрепче и, не глядя по сторонам, пошел обратно, откуда ехал.
«Еще срамиться не хватало, нат-ко вот, хрен в нос», — думал он. Но не прошел и тридцати-сорока сажен, как услышал позади себя конский топот. Киргизские вершники обогнали его, и главный киргизин заступил Афоньке конем дорогу. Видать было, что всполошился он шибко, — вдруг и впрямь уйдет посол.
— Подожди, казак, подожди! Зачем спешить в важном деле и гневить сердце? Вот твой конь. Ты храбрый алып[50]. Алыпу нельзя без коня в степи, садись! Поедем с нами, с почетом поедем.
Афоньке подвели его коня, он ловко и легко вскочил в седло.
— Ай, алып, ай, алып, — все улыбался киргизский начальник. — Ты у себя в Кызыл-Яр-Туре, видно, великий воин.
— У нас все великие воины. Худых-то не держим, замухрышек разных. Зачем они? — достойно и степенно ответил Афонька, дождавшись, когда толмач-киргизин переложит ему то, что он уже и сам понял. — А ты вот чо вели. Там, — он махнул в ту сторону, откуда путь держал, — мои казаки есть.
Киргизин-начальник, услыхав это, переспросил:
— Как, как ты говоришь?
— Да ты ровно и не знаешь ничо? — насмешливо спросил Афонька. — Моих два казака, свита моя посольская для чести Ишинеевой. В двух дни отсель. Занедужил один из моих казаков в пути-то, а другого я с ним оставил. Так вот за ними надобно послать и следом за мной привесть. Сможешь ли? А то мне придется за ними самому ворочаться.
Киргизин сказал, что сможет.
— Ну вот теперь и поехали.
Афонька выехал вперед. Киргизин-начальник пристроился с ним конь-о-конь. Остальные — шагах в десяти сзади.
Ехали они молча. Киргизы сзади о чем-то переговаривались, но за топотом и дальностью Афонька всего не слыхал. Только и разобрал, что поминали в разговоре русских, Ишинея, ясак и Кызыл-Яр-Туру.
За полдень подъехали к Ишинееву кочевью. В улусе народу было изрядно. Весь род свой собрал отложившийся князь. «Поди-ка ста два, а то и боле одних ратных мужиков будет», — думал Афонька, считая юрты.
Поначалу Афонька потребовал, чтоб его тот же час провели к Ишинею. Но киргизин-начальник отказал напрочь и даже слушать не стал — заткнул уши и услал толмача, сказавши напоследок, что сейчас доведет обо всем Ишинею, а уж завтра — как князь решит, вот, мол, и весь сказ.
— Ладно уж. Будь по-вашему, — не стал перечить Афонька. И так сегодня весь день сварились. А сам подумал, что так и лучше. Без свиты своей вроде и невместно к князцу являться.
Два киргизских мужика по велению Атобая — так звали того киргизина, который привел Афоньку в улус, показали Афоньке на одну из юрт и отвели его туда на отдых. В юрте никого не было. На полу кошмы настелены, накиданы подушки, овчины разные, столик низенький стоит. Киргизин потыкал пальцем на кошмы и подушки — ложись, мол, отдыхай. Ладно, отдыхать-то отдыхать, а вот пожрать-то дадите?
