Немцы занимали очень выгодные для обороны позиции за ручьем, на его высоком западном берегу. Там были и леса, и неразрушенные деревни. Семьдесят шестая дивизия занимала изрезанную оврагами равнину, от края до края просматривавшуюся и простреливавшуюся немцами. Единственным спасением были залитые водой овраги. Там прятались, как писал впоследствии в повести «Сердце друга» Казакевич, «люди, окопавшиеся в глинистой хляби огромных, тянувшихся на десятки километров оврагов, простуженные, охрипшие, покрытые фурункулами». Кроме свинцового, шел и обычный дождь. Он шел целый месяц. А потом ударили морозы. Немцы не жалели снарядов и мин. Дивизия несла огромные потери, но приказ был прежним — наступать. Тогда командир дивизии Захар Выдриган решил создать штурмовой отряд, в котором собрать бойцов из фактически уже не существующих полков. Командиром был назначен командир одного из полков подполковник Голубев. Ему было предоставлено право выбрать себе из остатков офицерского состава замполита и начальника штаба. Начальником штаба Голубев выбрал старшего лейтенанта Казакевича.
Казакевич тихо спросил назначенного комиссаром старшего лейтенанта Виктора Шикова:
— Ты веришь, что мы своим отрядом ворвемся в Боброво?
— Нет. Не верю. А ты?
— И я не верю. Коль дивизией не взяли, то где уж нашему отряду. Нас и похоронить-то будет некому. — Казакевич даже рукой махнул. Помолчал. Опять спросил: — У тебя есть чистое белье?
— Нет. А зачем оно?
— Таков обычай был в русской армии: перед смертью надевали чистое белье.
— А у тебя есть?
— И у меня нет, — ответил Казакевич.
Мы обнялись…
А дальше случилось чудо: перед атакой, которая закончилась бы, скорее всего, гибелью отряда, немцы внезапно на три километра отошли, оставив Боброво без боя, очевидно, по тактическим соображениям. А затем поступил приказ передать участок фронта свежим, прибывшим из тыла частям. И тут Казакевич «громко, как на митинге», произнес, возможно, свой самый выстраданный, хотя и не совсем цензурный экспромт:
А после небольшой паузы отдал команду: «По-о ма-ши-и-нам!»
И сразу же: «Отставить! Пойдем пешком!»
И бойцы, и офицеры хохотали, оценив и вполне солдатский экспромт, и команду. Никаких машин на передовой не было, и на новые позиции на реке Проня дивизия отправилась пешком. Виктор Шиков, говоря о дальнейших боевых действиях дивизии, заметил: «По сравнению с тем, что мы пережили под Бобровом, это была благодать, а не война». В общем, его и Казакевича наградили за готовность умереть.
Все знавшие Казакевича непременно вспоминают чувство юмора, которое он не терял в любой обстановке, умение находить общий язык с людьми самого разного уровня, от простых солдат из крестьян до высокого начальства. Казакевич был «душой компании», запевалой в буквальном смысле этого слова. Любовь к музыке иногда проявлялась в своеобразной форме: как-то он ввел музыкальную таблицу позывных — «Флейта», «Гобой», «Кларнет». Политотдел Казакевич назвал, не без подтекста, «Оперой».
В апреле старший лейтенант Казакевич был назначен начальником разведки 76‐й дивизии. Майор Николай Пономарев, начальник 2‐го отделения разведотдела штаба 47‐й армии, которому подчинялась дивизионная разведка, вспоминал о своей первой встрече с Казакевичем:
Мне приходилось видеть немало начальников разведок полков и дивизий. Большинство из них обычно в чем-то отличалось от других офицеров — то ли наличием трофейного оружия, то ли особой манерой носить военную форму, — одним словом, начальника разведки не так трудно было узнать.
Однако старший лейтенант Казакевич в этом отношении был на редкость нетипичен. Перед нами появился не очень складно обмундированный офицер, в больших очках, с тульским наганом на каком-то неуставном поясочке, — больше похожий на лесного обходчика, чем на руководителя разведки боевой дивизии.
