В воспоминаниях сослуживцев есть и другие свидетельства храбрости Казакевича, иногда переходящей грань разумного. Офицер полковой разведки Василий Бухтияров назвал его «отважной душой». Ему врезалось в память первое знакомство в апреле 1944 года. Немцам удалось обнаружить наблюдательный пункт полка, и они обрушили на него огонь всех имевшихся у них средств. Кроме артиллерии НП обстреливал бронепоезд прямой наводкой, несколько заходов сделала эскадрилья «Юнкерсов». Кругом все было изрыто воронками от взрывов, ходы сообщения и землянки у НП разрушены. Эта картина была хорошо видна с наблюдательного пункта дивизии. В момент небольшого затишья Казакевич отправился на НП полка. «Он шел не по ходам сообщения, так как они были завалены, а прямо по открытой местности. Большой, с высоко поднятой головой, в очках, он шел, не пригибаясь от выстрелов». Командир полка сказал Бухтиярову: «Это твой начальник Казакевич. Идет нас воодушевлять». Казакевич, зайдя в полуразрушенный блиндаж, шутливо обратился к его обитателям: «Живы, смертники!» — и всем крепко пожал руку. В шутке была немалая доля правды. На советы относительно осторожности на передовой НП Казакевич ответил: «Война еще не кончилась. Если гнуться после каждого выстрела, то к концу войны можно превратиться в обезьяну».
Казакевич писал жене из госпиталя через три дня после ранения:
Я лежу снова в госпитале, в Польше. Это здание бывшей школы, светло, чисто, много цветов. Я ранен осколком гранаты в правое бедро. Осколок уже вынули. Было (и предстоит еще) много боли. Но это не страшно…
Немцы бегут. Много пленных, трофеев.
Получил бы я за последний подвиг большую награду, но, в связи с моей эвакуацией в госпиталь, вряд ли получу. И если предполагать, как это делают многие, что я уже отвоевался, то приду я домой таким же, каким ушел на эту войну, но с чистым сердцем и с правом на спокойную жизнь и работу, правом, завоеванным не словами, а делом и кровью.
Вот итог за три года и один месяц: я совершил не менее пяти подлинных подвигов; в самые трудные минуты был весел и бодр и подбадривал других; не боялся противника; не лебезил перед начальством; не старался искать укрытия от невзгод, а шел им навстречу и побеждал их; любил подчиненных и был любим ими; оставался верен воспоминаниям о тебе и двух детских жизнях — нашей плоти; сохранял юмор, веру и любовь к жизни во всех случаях; был пять раз представлен к награждению орденами и получил пока только один орден; из рядового стал капитаном; из простого бойца — начальником разведки дивизии; будучи почти слепым, был прекрасным солдатом и хорошим разведчиком; не использовал своей профессии писателя и плохое зрение для устройства своей жизни подальше от пуль; имел одну контузию и два ранения.
Ему было чем «отчитываться» и чем гордиться. Казалось бы, после двух ранений, контузии и двух боевых орденов можно было бы угомониться. Однако Казакевич, эвакуированный в Барнаул в госпиталь, а после излечения направленный в офицерский резерв в Омск, почти повторил свой «трюк» июня 1943 года. Выпросил 2-недельный отпуск для поездки в Москву якобы для доработки принятой в журнал «Знамя» повести. А из Москвы пробрался в Польшу, в свою 47-ю армию, где начальник разведотдела полковник Михаил Малкин, хорошо знавший и ценивший Казакевича, оставил его работать в разведотделе, уведомив об этом Омск.
По словам Николая Пономарева,
