Смертность растет и растет. Трупы валяются на центральных улицах неубранными. Вчера по пути в больницу к Коле видела три трупа, — все без обуви, уже кто-то снял. Сегодня на ул[ице] Ракова — среди машин скорой помощи — труп женщины. Проехала телега, нагруженная трупами, как дровами.
Город превращается в огромную мертвецкую. Смерть бушует в городе, как в Средневековье во время чумы или оспы.
И, видимо, от нее не уйдешь.
Двадцать девятого января 1942 года Николай Молчанов умер.
Значит, жить нельзя, — записывает Берггольц на следующий день, —
Он просил меня досмотреть эту трагедию до конца. Зачем?
Сделать надо так: у меня есть политура, — напиться и на ней принять люминал.
Когда напьешься, то ничего не страшно.
Я, видимо, все же приду к этому.
Похоже, после смерти Молчанова мысли о самоубийстве не оставляли ее. Вряд ли случайно Ольга напомнила Машковой слова Кириллова из «Бесов»: «Человек, который сам в состоянии уйти из жизни — Бог».
Одиннадцатого марта 1942 года она вновь рассуждает об уходе из жизни:
Я совершенно не понимаю, что не дает мне сил покончить с собою. Видимо — простейший страх смерти. Этого-то страха мы с Колей и боялись, когда думали о смерти друг друга и о необходимости, о потребности умереть после смерти одного из нас.
Но он бы все-таки не струсил, а я медлю; люминала, который остался после него, наверное, хватило бы на то, чтоб отравиться.
Нет, я не тешу себя мыслью о самоубийстве. Мне просто очень трудно жить. Мне надоело это. Я не могу без него.
Меня когтит мысль о том, как страшно и бессмысленно погиб этот изумительный, сияющий человек. Я ужасаюсь тому, что осталась без его любви. Но пусть бы даже разлюбил, — я и недостойна была этой священной его, рыцарской любви, — только пусть бы жил, пусть бы жил…
«Отдельная жизнь» Ольги Берггольц, о чем она писала незадолго до войны, не кончилась. Была новая любовь, новые стихи, неудачные попытки вновь стать матерью. И ее главная книга, дневник.
«Мне надо перестать вести дневник. Это садизм», — пишет она 11 февраля 1942 года. Однако продолжает его вести — пожалуй, не по привычке и не из чувства долга. Это как будто становится способом существования, способом выговориться, выплеснуть на бумагу то, чем не могла ни с кем поделиться. Это касалось и личного (степень откровенности дневника, повторюсь, необыкновенна для русской литературы), и общего.
Шестнадцатого мая 1942 года Ольге Берггольц исполнилось 32 года. Большинство ее предчувствий годичной давности сбылись (попробуй скажи после этого, что поэт — не пророк), включая самое для нее страшное — смерть любимого. Теперь у нее был новый возлюбленный («и башмаков еще не износила!» — с самоиронией запишет Ольга в дневнике 17 мая 1942 года) — литературовед, сотрудник радиокомитета Георгий Макогоненко.
