Боже мой! За что же мы бьемся, за что погиб Коля, за что я хожу с пылающей раной в сердце? За систему, при которой чудесного человека, отличного военного врача, настоящего русского патриота вот так ни за что оскорбили, скомкали, обрекли на гибель, и с этим ничего нельзя было поделать? (03.04.1942)
В том же апреле 1942 года пророчествует — без кавычек:
Живу двойственно: вдруг с ужасом, с тоской, с отчаянием, — слушая радио или читая газеты — понимаю, какая ложь и кошмар все, что происходит, понимаю это сердцем, вижу, что и после войны ничего не изменится (12.04.1942).
И в самом деле — ничего не изменилось, разве что стало еще хуже: надежды на перемены улетучились, и питать иллюзий не приходилось. Писателей мобилизовали в агитаторы на выборах:
…выборы вообще — циничный и постыдный балаган, «демократическая вершина» которого — неприличная осанна папаше?..
И я, отчетливо сознавая это, буду что-то лопотать на агитпункте перед собранными сюда старухами и бабами — о демократии, о кандидатах и т. д.! Я делаю это по самой простой причине: из страха, из страха тюрьмы. Вот и вся сущность нашей демократии на сегодняшний день (14.01.1947).
Тем не менее она приняла участие в избирательной кампании:
Нет, я, действительно, тля. Надо было бы к самой угрозе каторгой относиться спокойно, свысока… надо было бы рассчитывать на долгую-долгую жизнь, в которой все может быть, и все пройдет, но «труд, завещанный от бога», все же будет исполнен (22.01.1947).
Бытовые неурядицы были неизменной составной частью жизни советских людей, и никакая слава избавить от них не могла:
Очень хорошо дома, но не спускается в сортире вода и не действует ванна, говорят — «нет напора»… Боже, боже, как устаешь от этого вечного «нет». Нет того, нет другого, и уже о том, чтобы спустить за собой воду после того, как посерешь — мечтаешь, как о счастье! Вот то, о чем мечтал Шигалев. А жаловаться — некуда и некому: ведь это же не государственное, а «личное», эка беда, что «замечательный советский человек» даже посрать не может, — стыдно, товарищи, даже думать об этом, когда надо выполнять ст[алинскую] пятилетку, и вы выполнили ее только на 108 %, а не на 180 %!.. (18.02.1947)
Берггольц не случайно вспомнила Шигалева. Достоевский, и особенно полузапрещенные «Бесы», судя по некоторым упоминаниям, был ее «спутником» и в блокадные годы, и потом. В ночь на 29 января 1948 года Ольге померещилось, что за ней пришли. Оказалось — пьяная парочка ломилась к соседям наверху.
