Муж Берггольц, Николай Молчанов, уже в начале ноября 1941 года был плох. Машкова «была поражена его видом, он заметно опух». По ее мнению, это было результатом «дикого самопожертвования, он действует как нежная мать по отношению к Ольге». Молчанов страдал тяжелой формой эпилепсии. От голода болезнь обострилась. Берггольц по знакомству удалось устроить его в военный госпиталь — там как будто кормили лучше. Однако было поздно: у Молчанова началось психическое расстройство на фоне дистрофии. Его перевели в психиатрическую лечебницу, где он вскоре умер.
Еще в военном госпитале Молчанова, бившегося в припадках и бредившего, связали. Берггольц, проведшая там ночь на 12 января 1942 года,
мерзла до детского плача возле него и уходила греться в общую палату… а из морозной комнаты Коля кричал: «Оля! Оля! Ты дура, Оля, ты среди врагов, среди гитлеровцев, сейчас они будут тебя насиловать…»
Я не шла к нему, — не могла, — какой он мучитель, какой палач, несчастный мой Коля, как я ненавижу его — до крика и люблю всей кровью. И я не шла, а когда он затихал — обмирала — «умер», — натыкаясь на вещи, бежала к нему, — но он даже не спал, он абсолютно не спал, как Ирка и Майка перед смертью, — и, увидев меня, — бормотал все то же.
Тринадцатого января Берггольц не пошла в госпиталь, и это мучило ее «непередаваемо»:
Но этот длинный, длинный путь до госпиталя по 30° морозу, и эта мука рядом с ним, — господи, я же сама больна истерией, ведь я два раза хлестала его по лицу, в ярости, — больного-то, за то, что он орал и бесчинствовал… Я думаю только о Кольке и люблю только его, тоскую о нем дико и плачу сегодня весь день — прямо на людях, и все время хочется плакать, плакать и плакать, а за все время войны ни одной слезы не уронила…
…
Нет, не так я делаю, подло я поступаю, — еду в штаб, на еду, на тепло, а Кольку оставляю одного, безумного и несчастного. И всю войну бегала от него, — он говорил: «У меня все дни проходят в том, что я жду тебя». А я торчала в радио, в то время, когда бомбили город, я была влюблена в Юрку…
Но ведь для него я делала все и ни на йоту не лишала его ни любви, ни заботы, ни страсти… Мало бывала с ним, — но ведь я работала все время, я ведь не только из‐за Юрки. Ах, да что там говорить! Сука я и сволочь…
Четырнадцатого января 1942 года, после посещения госпиталя:
