— Вам бы, ребята, по бабе да по огороду, и, клянусь, лучше жизни, чем на острове, вы бы уже не нашли! Квартир тут каких угодно, скотину на транспорте можно привезти, и вот пусть бы бабы пацанов рожали, а вы бы поселок держали в руках. Ведь жалко, своя земля — российская, а стоит пустая. Плавбазы всё, — пожаловался он. — Был тут поселок, бабы были, дети были. Мужики китов разделывали, бабы хозяйство вели. Но пошли по морю плавбазы, и оказалось, что китов разделывать выгоднее там, не подходя к берегам. Вот и сняли поселок. Остался я один, свинью держу да ленту на сейсмографе меняю. Летом еще ничего, но зимой — сплошной вывих! В туалет по веревке ползаю! Такие ветры! Из полушубка выносит, сифонит, как из громадной трубы. Вот и сижу, прогнозами занимаюсь.
— Какими прогнозами?.
— Да насчет свиньи — выживет или нет? Одна ведь не выжила. Ее мне знакомые ребята на попутном катере доставили. По дороге свинье, правда, ногу вывихнули. К тому же перенервничала она. Так визжала, что я пристрелить ее решил, но она одумалась, отошла. Картошку я тогда не растил, рыбой начал свинью откармливать. Рыбой да гребешками. Жрала она как конь, а все равно прямо на глазах худела. Горбатая, плоская как доска, да еще ее пограничники напугали — нечаянно выстрелили в нее. После этого свинья в людях вообще разуверилась, пищу из рук не брала. Ослабела так, что ее легким, ветерком на камни валило. Если ноги, как штатив, не раздвинет, точно, от дыхания собственного упадет! Пожалел я ее, зарезал. Килограмм пятнадцать костей взял, да шкура на пуд потянула… Сейчас у меня новая свинья, вот я и ставлю прогнозы…
Гусев хотел ввернуть слово, но Палый не дал:
— Вам бы по бабе — и работайте! Остров большой, всем земли хватит. Точно вам говорю. Пейте чай, думайте, вечером поговорим, а сейчас мне идти. Сережа, подай, пожалуйста, туфли.
— Туфли?
— Ну да! Вон у порога стоят!
У порога стояли гигантские, неопределенного размера башмаки, грубые, как протектор КрАЗа.
— Это что, — благожелательно пояснил Палый. — Раньше нога у меня крупнее была. Спасибо, поморозился я на море. Знакомый хирург все пальцы мне отхватил, и если раньше я обувь вообще найти не мог, то сейчас на любом складе что-нибудь мне подходит… Ну, пока, и до вечера!
Так получилось, что, придя к Палому, Гусев и Тасеев разговаривали только при нем. Это в общем их устраивало, хотя неловкость и, раздражение нет-нет да и прорывались в словах. Гусеву было легче, с Палым он сразу сдружился, гонял чаи, обсуждал проблемы, а Тасееву оставалось ждать. Вечерами, когда Палый и Гусев уединялись на кухне, Тасеев рылся на полках брошенной библиотеки и в ужас приходил от того, как много людей, оказывается, домогалось, плакало, просило любви или наоборот — любовь проклинало.
«Пиши о любви, — читал он. — Любовь — это единственная стоящая вещь. Повторяй без конца: «Люблю!» Расскажи им, Джексон, ради бога расскажи им о любви. Ни о чем другом не говори. Рассказывай все время повесть о любви. Это единственное, о чем стоит рассказывать. Деньги — ничто, преступление — тоже. И война — ничто, все на свете — ничто, только и есть что любовь. Так расскажи им о ней!»
«Смог бы я рассказать о любви? — думал Тасеев — О любви, не придуманной, прикрывающейся осенними листьями или весенними цветами, а о любви настоящей, такой настоящей, как небо или море?..»
Но так далеко была Валя, так далеко была его любовь и так близки были его боль и разочарование, что ясного ответа себе Тасеев не мог дать.
А потом погода наладилась.
Тасеев просматривал образцы, когда с заставы прибежал Палый:
— Помоги подарки таскать, самолет жду.
— Где он сядет? — недоверчиво спросил Тасеев.
— Ему садиться не надо. Он веб на ходу делает, как курица. Грузы-то в тройных мешках, не побьются. Мука у нас теперь будет, колбаса, порошок яичный… — Палый заколебался, но доверительно добавил: — Спирт…
Они курили и ждали.
Океан, небо, скалы были полны безмятежности. Подошел Гусев, задрал голову в небо, спросил:
— Паша, почему ты жену не заведешь? Гонял бы ее в лопухах да смеялся!
Палый хмыкнул:
— Была у меня жена. Сбежала. В одиночестве надо уметь жить.
Неловкость молчания снял появившийся наконец самолет. Шум его, сперва далекий, неясный, приблизился, перешел в гул, исчез, раздался опять, и вот сама машина вырисовалась в голубизне, снизилась, сделала круг и на втором заходе выбросила из себя кувыркающийся бочонок. Свистя, он со звоном врубился в горб лавового потока. Над берегом встал и медленно сплыл к морю загадочный желтый гриб.
— Яичный порошок! — ахнул Палый.
— Берегись!
Транспорт развернулся, и теперь с неба падали мешки с мукой. Первый выдержал, но второй попал на камни и лопнул невдалеке от Гусева. Отряхивая побелевшую бороду, он изумленно следил за третьим заходом. Тюк, выброшенный на этот раз, угодил на прибрежные обрывы. Доброжелательно качнув плоскостями, транспорт ушел.
— Отбомбился! — застонал Палый и, попросив собрать уцелевшее, бросился к обрывам. Бродил он там все утро, но ничего не нашел.
— Даже запаха не осталось…
— А вот я найду! — заявил Гусев.
— Ты-то? С кривой ногой?
