Он попытался ускорить движения, но ничего не получалось, как нарочно, все не ладилось. А сын из угла внимательно наблюдал за ним. Роберт порылся в карманах, достал расческу, потом, передумав, сунул ее обратно в карман. Нужно было поскорее, хоть на минуту раньше выйти из дома. Он даже не зашнуровал ботинки и забыл поцеловать Джози. Уже у самой двери он вспомнил, что не взял кепку. За ней нужно было идти в противоположный угол комнаты, а это значит снова встретиться с недоумевающим взглядом сына. «Можно и без кепки», — подумал он и вышел.
Джози следил за ним из окна. Отец шел удивительно медленно, то и дело лениво оглядываясь по сторонам. Дождь безжалостно барабанил по стеклу, бил по голове отца, и волосы его мокли все больше и больше.
Джози открыл окно, и дождь, будто вырвавшись из укрытия, сильно хлестнул его.
— Па!.. Па!.. — закричал Джози. — Как же можно забывать кепку?
Отец поспешно обернулся.
— Кепку!
Джози быстро схватил ее и выбежал на улицу. Он догнал отца. Тот смущенно взял кепку. Они посмотрели друг на друга. Отец быстро повернулся и пошел. А Джози, несмотря на дождь, еще долго стоял и глядел ему вслед, на его длинную фигуру, вырисовывавшуюся сквозь дождь в конце улицы.
Я весела. Я бесконечно счастлива. Долгие годы я ждала этого дня. Он наступил, и в этом, мне кажется, есть и моя заслуга. Мне исполнилось восемнадцать лет.
Только странно, пока я этого не чувствую. Я просто знаю, что это так. Но это неважно. Важно, что об этом знают все. В жизни важно не то, что ты чувствуешь, а то, что известно всем, важны факты. А что мне восемнадцать лет — это факт.
Сейчас лето. Мы уехали из Парижа в предместье, в Альфорвиль, и живем у себя на летней вилле. Мне хорошо. Ибо почувствовать, что тебе восемнадцать лет, можно только тогда, когда уйдешь от привычной жизни, от привычного окружения.
Я начинаю внимательнее присматриваться к молодым людям, бывающим у нас в доме. Я впервые обращаю внимание на то, как они одеваются, как причесываются, как разговаривают. И мне неприятно, что все они без исключения излишне щепетильны в отношении своей внешности, до противного чисты. Мне кажется, что если бы эти мужчины были хоть на капельку менее чисты, я бы больше уважала их, многие из них нравились бы мне.
Вот видите, у меня уже в восемнадцать лет складываются свои принципы. Значит, когда я постарею, у меня накопятся сотни принципов и от этого будет трудно жить. Наверно, поэтому все мои знакомые, кому уже за тридцать, не уважают никаких принципов.
Из всех молодых людей, которые у нас бывают, больше всех мне нравится Роже. Он выделяется среди других своей серьезностью, умом. Я даже решила, что, если мне придется выйти замуж за кого-нибудь из этой компании, я выберу его. Он очень сдержан. Когда мы остаемся в саду одни, он даже не пытается меня поцеловать, хотя мне этого хочется. И мне это нравится. Я вижу в нем силу, которая мне очень нужна. Я хочу, чтобы эта сила была со мной, хочу всегда чувствовать, что она принадлежит мне. Отец мой считает, что у меня она есть, что моя сила — в нем и в его заводе. Он не понимает, что он со своим заводом представляется мне не силой, а слабостью.
Отец устраивает у нас на вилле большой бал, к нам съезжается весь цвет города. Зал залит огнями, я чувствую необычайную легкость, все кружится, точно в вальсе. Со всех сторон слышится приятный шелест нарядов, и каждый уголок наполнен весельем. Это первый бал, на котором я в центре внимания.
Роже как-то грустен сегодня. Наверно, оттого, что я танцую с другими.
Я подхожу к нему:
— Этот вальс я хочу танцевать с тобой.
Он ведет меня без особого удовольствия, будто бы ждет, когда кончится музыка.
— Что-нибудь случилось, Роже?
— Да нет…
— Когда я танцую с тобой, ты не имеешь права быть грустным.
Он пытается улыбнуться, из этого ничего не получается, и я жалею его:
— Не надо. Я хочу, чтобы ты оставался самим собой. Видишь, какая я хорошая? Я тебе все разрешаю.
Роже — это сила, которой я горжусь. Вот почему мне так нравится разрешать или запрещать ему что-либо. Это говорит о том, что сама я слаба и очень в нем нуждаюсь.
— Обними меня крепче, — шепчу я ему. В его руках я чувствую себя очень уверенно.
Он принимает мои слова за признание в любви и поверяет мне причину своего плохого настроения.
— Знаешь, Бетси упала и сломала ногу.
Я удивленно смотрю на него.
— Кто такая Бетси?
— Моя новая лошадь. И теперь я не знаю, как мне завтра выйти на бега. Все товарищи будут участвовать, а я не смогу…
Он продолжает что-то говорить, но я уже не слушаю его, мне кажется, что вокруг все разом умолкло и померкло, и я одна бессмысленно верчусь в этом огромном зале.
Я убегаю в свою комнату, падаю на кровать. Я плачу. Я начинаю понимать, как я глупа.
