Широко шагая, Хавкин скосил глаза: девушка терпеливо семенила рядом. По временам она по-собачьи доверчиво вскидывала курносое лицо с белесыми ресницами, будто вопрошая, скоро ли на нее обратят внимание. Владимир нахмурился, чтобы спрятать улыбку удовлетворения. Девчонка молодец. Всякая другая развела бы обиду: почему да отчего он скрыл всю эту историю? А Олч все понимает. И смелая. Знает, что мадам Богацкая обо всем догадается и по первое число взыщет с нее и за утренний побег, и за выдачу домашней тайны. Знает, но не трусит. Конечно, можно было бы поведать ей обо всех обрушившихся на него тяготах, если бы… если бы она не была дочерью Веры Пантелеймоновны. Деньги! Он должен им деньги, которых у пего нет. Противное положение. И все-таки, если бы ему снова предложили подписать письмо к ректору, он ни за что не отказался бы. Выгнали? Он и не сомневался, что выгонят. Но просто так отдать им на растерзание Илью Ильича было бы просто подло. Теперь, по крайней мере, студенты знают: они сделали все, что могли. Оля слушает, не опуская лица, не отставая ни на шаг. Конечно, Володя прав. Умница. Не зря профессор Мечников открыл ему двери своей лаборатории. Хвалил экспериментальные Володины работы. Но что же, что же все-таки произошло?
Начало многолетней борьбы студентов с университетским начальством скрывалось «в глубине веков». Только старшекурсники помнили, что было это в 1879 году, когда из Петербурга пришел новый университетский устав, начисто лишивший университет былой независимости и свободы. Не только студенты, но и профессура сразу раскололась на благонамеренных и бунтовщиков, не желающих принимать новый устав. Так с тех пор и ведется: каждая акция начальства вызывает протест свободомыслящих. В нынешнем году страсти особенно накалились. Младшие курсы освистали ненавистного декана-доносчика с юридического; старшие собрали вече, протестуя против предстоящего ухода своих любимцев: профессоров Мечникова, Постникова, Гамбарова. После каждого эксцесса ученый совет по команде ректора щедро обрушивает на студенческие головы выговоры, исключения, строгие замечания. Хавкин уже имел последнее предупреждение от совета, когда товарищи показали ему письмо, которое они написали к ректору Ярошенко, тупому чиновнику, подобострастно исполняющему распоряжения вышестоящих. Студенты деликатно, но настойчиво требовали, чтобы профессора Мечников, Постников и Гамбаров остались в университете, а в отставку подал сам ректор. Все знали: такая «наглость» студентам даром не пройдет. Организаторы «почтового бунта» по нескольку раз опрашивали каждого, кто согласился поставить свою подпись под письмом: хорошо ли он обдумал свой поступок? Из двухсот студентов подписались девяносто пять. Хавкин был один из первых. Письмо отнесли на квартиру ректора 15 мая, а 19-го совет вынес постановление исключить семерых «зачинщиков». Кроме Владимира Хавкина, путь к высшему образованию был закрыт также для Андрусова, Зелинского и Мануйлова.
Рассказывал Володя подчеркнуто холодно, равнодушно, делая вид, что все это его больше не интересует и ему даже лень припоминать подробности. Так лучше. Не хватает еще, чтобы Оля начала его жалеть. И вообще надо скорее покончить с этим разговором. Сегодняшний день должен стать днем волевых решений, а не сентиментальных воспоминаний. Но Оля не отставала. Она атаковала его вдруг совсем с неожиданной стороны.
- Ну ладно, исключили, а обыск-то зачем? Что они искали у тебя?
Хавкин даже запнулся от неожиданности. Обыск действительно к университетской истории не имел никакого отношения. Ищейки вьются вокруг него с первого курса, когда после первых сходок ему пришлось подписать в полиции подписку о невыезде. Но ведь Оля вообще ничего не знает об этой стороне его жизни. Не знает и о том, что дважды, когда они со Степаном жили еще на другой квартире, их арестовывали и по месяцу держали в камерах печально знаменитой казармы номер пять. Оля, конечно, верный человек, но открывать посторонним свою связь с партией строго-настрого запрещено.
- Пускай ищут, - презрительно роняет Владимир. - Чего им еще делать?…
И все-таки искус довериться Оле и в делах политических силен. Однажды после убийства прокурора Стрельникова Владимир чуть было даже не проговорился ей: так хотелось излить душу после всего пережитого на Николаевском бульваре. Но удержался. Оля еще не готова к таким откровениям.
Они миновали шумную базарную площадь и зашагали в сторону зеленой купы деревьев в конце улицы, за которыми вставала громада кафедрального собора. Шли неизвестно зачем и почему-то очень быстро. Щеки у Оли разрозовелись, на лбу проступили капельки пота, но она ни на шаг не отставала от широко шагающего Володи. Не скрывая беспокойства, снова и снова заглядывала ему в лицо и шептала:
- А может быть, ты политикой занимался? Занимался? Да? Скажи, я, ей-богу, не проболтаюсь.
