Когда появилось на свет это заведение, никто не помнил. Университетские шутники утверждали даже, что студенческая кухмистерская (прототип хорошо известной последующим поколениям студенческой столовки) была известна еще до открытия университета и даже до провозглашения Одессы городом. Что маршал де Рибас, штурмом взявший турецкую крепость Гаджибей в конце XVIII столетия, будто бы уже нашел там кухмистерскую в ее современном виде. И что уж тогда, сто лет назад, мятая вареная картошка, так называемое пюре, и копченая скумбрия составляли главное меню этого заведения.
Шутки шутками, но кухмистерская на Херсонской улице, неподалеку от университета, видимо, действительно существовала очень давно. Большая продымленная зала на первом этаже облупленного двухэтажного дома уже нескольким поколениям студентов служила столовой, клубом, местом горячих диспутов и не менее горячих попоек. Управляла кухмистерской группа выборных студентов. Каждое новое правление пыталось по своему вкусу регламентировать жизнь этого уголка, но главным принципом всегда оставался принцип доступности. Сюда мог прийти всякий, и за самые скромные деньги кормили тут обильно и сытно.
Владимир принес свою порцию дымящейся картошки, огурцы, глиняную тарелку с отливающими золотом копчеными рыбками, кружку крепкого чая и приступил к завтраку. Кухмистерская постепенно наполнялась. Каждый входящий отвешивал шутливый поклон в сторону толстого кудрявого студента в поварском колпаке и фартуке - сегодняшнего дежурного-вахтенного - и провозглашал латинское: «Macte virtute!»1 [1
Кухмистерская гудит. Гудит от говора, хохота, звона посуды. Теперь почти все столы заняты, а народ все подходит: завтрак в разгаре. Вот поклонился вахтенному своей огненно-рыжей головой сутулый и худой Меер Песис. На нем сатиновая косоворотка и пиджак. Вытянутые на коленях брюки студенческого покроя. Меера исключили из университета еще прошлой зимой после истории с деканом Патлаевским. Исключили несправедливо. Он не свистел и не орал, как другие. Просто стоял среди товарищей, засунув руки в карманы, щурил свои умные ореховые глаза и флегматично наблюдал за всей этой кутерьмой. Но декану почему-то запомнились огненные Мееро-вы кудри, и на университетском суде он потребовал для Песиса высшей меры - исключения. Говорят, тихий, вежливый сапожник Песис, такой же рыжий, как сын, плакал в кабинете ректора. Профессора Мечников и Умов написали протест: Меер один из самых способных на курсе - не помогло. А жаль. У Песиса серьезная и добрая душа. С ним хорошо. Только почему-то о себе говорит он всегда в третьем лице и с юмором. Похоже, что Меер старается опередить некоего шутника, который хотел бы над ним посмеяться. Он не изменил этой манеры даже тогда, когда узнал о своем исключении. Изобразил на лице соболезнующую мину и, горько покачав головой, заметил:
- Ведь говорили этому рыжему сапожнику: не лезь в университет. Так нет, ему, видите ли, необходимо высшее образование…
Владимир поднялся, чтобы позвать Меера к своему столу, и осекся. По правилам конспирации они «не знают» друг друга и не имеют права «знакомиться». Так же нельзя ему здороваться с Андреем Гусаковым, что сидит наискосок по другую сторону залы, и с Арсением Лебединцевым. Это правило руководитель подпольного кружка Анненков распространил на всех, кто вместе выполнял какое-нибудь важное задание. С Арсением Хавкин собирал деньги на подпольную типографию. Лебединцева продержали потом несколько недель в тюрьме, но жандармы так и не узнали, кто был в этом деле вторым. Зато теперь они друг для друга табу, на полгода по крайней мере…
