Кто-то подобострастно сострил: «Иллюстрасьон» - не «Анналы» пастеровского института. Анри упрямо сдвинул брови. Он повторяет: это будут очень интересные сведения.
- Хорошо, Клер, - лениво ответил Пежо, - только помните: институт - не дойная корова. Вчера «Матэн» уже сообщила, что мосье Пастер при смерти. Что вы сможете к этому добавить, если старик Пастер не умрет до сегодняшнего полудня?
- Очень многое. - Анри чувствует, как непослушные брови начинают неудержимо подниматься вверх и на лоб почти непроизвольно набегают волны морщин. - Очень многое, господа, - говорит он более громко, чем обычно. - Корреспондент «Матэн» - бессовестный лгун. Пастер чувствует себя отлично. Я с ним беседовал.
Теперь уже смеются все. Даже бульдожья физиономия Пежо кривится в каком-то подобии издевательской улыбки.
- Вы чудак, Клер, - снисходительно роняет шеф, - за три года в газете можно было бы понять наконец, что
На тираду редактора зал отвечает новым взрывом хохота. Это то самое, за что в редакции многие ценят Пежо. Его злые шутки во время утренних пятиминуток дают возможность вдоволь посмеяться. Правда, никто не знает при этом, кому в следующую минуту придется стать объектом насмешек. Но что за беда: «Сегодня ты, а завтра я…»
Анри встал. Да, он действительно не привык еще к нравам редакции. И едва ли привыкнет.
Раздражение схлынуло только на улице, в фиакре. Клер назвал адрес Института Пастера и попросил возницу поспешить. Но добродушный извозчик с седеющими усами и не подумал торопиться. Сдвинув набекрень свою высокую серую шляпу, он пустил лошадей легкой рысцой и в такт ленивому бегу завел нескончаемый разговор.
- Улица Дюто, двадцать пять, мосье? Это тот новый дом, где во дворе вечно воют бешеные собаки? Как же, отлично знаю его. Говорят, там возятся с какими-то мелкими зверушками в стеклянных баночках. Эти твари, как рассказывают, могут вызывать любую болезнь, даже холеру. Они забираются куда угодно, и их ничем не остановишь. Право, немыслимо жить на свете, мосье, если постоянно думать об этой мелкоте, которая подстерегает тебя повсюду. Чудаки ученые: охота им возиться с такой пакостью! Я так ни за что не стал бы марать руки. Как вы полагаете, мосье?
Клер грустно улыбнулся. Ему не впервые слышать подобные рассуждения. Четыре года прошло с тех пор, как на Дюто, 25 был торжественно открыт Институт Пастера. Но большинство парижан знает о делах великого ученого и его учеников не более, чем этот усатый философ на козлах. Чему тут удивляться? Давно ли с высокой трибуны Академии медицины видный столичный хирург профессор Петер объявлял микробы чепухой, а дело Луи Пастера - шарлатанством? Уже после того как пастеровские прививки от бешенства спасли во всем мире тысячи людей, парижский прокурор требовал от сотрудников института объяснения по поводу «незаконных» опытов. А сегодня разве газеты не твердят о банкротстве бактериологии? О том, что считать живые существа виновниками всех заразных болезней преждевременно и даже ошибочно? Нынче, правда, уже не оскорбляют самого Пастера. Больше того, старого ученого превозносят и награждают, но зато нападки на его науку не утихают ни на день. И дискуссии ведутся подчас теми же самыми словами, какими пользуются возницы фиакров.
«Чудаки ученые: охота им возиться с такой пакостью!» Это не личное мнение болтливого неуча. С легкой руки бульварных газет современный ученый представлен чуть ли не пугалом. Чего стоит карикатура знаменитого Рене де Местра! Деятель науки изображен жалким человеком, бледным от бессонных ночей. С приборами и книгами на согнутых плечах бредет он неведомо куда, уставив в землю лицо, испачканное чернилами, мелом и алгебраическими знаками. Эта ложь постоянно повторяется и углубляется газетами. Неудивительно, что столичная публика, которая знает в лицо своих и чужих правителей, каждую театральную звезду, всякого удачливого жокея, не имеет никакого представления о подлинном облике своих ученых. Клер встречался со многими из них: химиками, математиками, врачами. Но никогда эти люди не вызывали в нем такого искреннего восхищения, как после интервью, которое совершенно непредвиденно состоялось позавчера в половине четвертого ночи.
