Анри почувствовал, как краска заливает его лицо. У русского весьма своеобразная манера выражаться. Журналисты… Да ведь это о нем. Нельзя обмануть доверие этих славных людей. Надо сказать им о себе правду.
Вильбушевич от души посмеялся, когда узнал, что перед ним корреспондент «Иллюстрасьон».
- Ну, теперь-то вы уж распишете о нас, господин журналист. Что-нибудь этакое трогательно-душещипательное. Хорошо еще, что не я - главное лицо в этой пьесе. Боюсь только, что главный герой не окажется таким же словоохотливым болтуном, как я.
Ах, какой чудесный это был чай! Анри возвращался в свою квартиру, когда над шпилями парижских крыш, расчерчивая крыльями посветлевшее небо, уже засновали хлопотливые ласточки. Больной дремал. Жар медленно и, видимо, окончательно покидал его уставшее от бессонницы тело. Жена неподвижно застыла у изголовья.
- Было очень плохо, Анри?
- Наоборот, малыш, отлично. В квартире выше этажом живет один из четырех самых мужественных в Париже людей! Он немного прихворнул, но это чепуха.
Луиз трудно чем-либо удивить. Если Анри говорит - значит, так оно и есть.
- А где же трое остальных?
- О, главного смельчака я увижу не позже, чем завтра. Как хорошо, Луиз, что русская дама проявила настойчивость. Она была права: именно мне следовало к ним зайти. Правда, там, наверху, нечего было делать врачу Клеру, зато очень уместным оказался Клер-журналист.
…Так окончилось ночное интервью. Сегодня в пастеровском институте журналист должен встретить главного героя эпопеи.
И пока извозчик продолжает свою болтовню, пока фиакр переезжает Сену и углубляется в Латинский квартал, Анри как заклинание повторяет про себя пять слов, из которых через несколько часов родится самая большая сенсация Парижа: «Дюто, 25, мосье Вольдемар Хавкин, препаратор».
Хавкин продолжает заниматься холерой и уже сделал прививки себе и Явейну.
Из письма к жене.
Париж, 22 июня 1892 года.
Здоровье и жизнь составляют несомненно весьма ценные земные блага, но все-таки не самые ценные для человека. Если человек хочет стоять выше животного, он должен быть готов жертвовать жизнью и здоровьем ради более высоких идеальных благ.
Из речи в Мюнхенском обществе врачей.
1892 год.
Совсем недавно г. Хавкин из Института Пастера привил себе и трем другим русским исследователям свою вакцину, в результате чего у них поднялась температура и они почувствовали временную слабость. Позднее на месте инъекции появились вздутие и боль, продолжавшиеся несколько дней. На седьмой день после прививки Хавкин и один из его русских друзей были заражены самой сильной холерой, но с ними ничего не случилось. Эти смелые опыты позволяют надеяться, что скоро мы сможем перейти к вакцинации людей.
Из книги «Холера и ее причины».
Париж, 1892 год.
Если у вас подагра и вы главный эконом института, где работы хоть отбавляй, то вы поймете, что значит дважды напрасно подняться на верхний этаж. И все же папаша Саше не сердится. Даже наоборот: спускаясь второй раз по лестнице, он едва сдерживает в седых усах снисходительную улыбку. «Ученые - те же дети, - скажет он вечером мадам Саше. - Ты себе не можешь представить, на что они способны, когда за ними нет присмотра!»
Сегодня день выплаты жалованья. Можно, конечно, пригласить каждого сотрудника зайти за деньгами в контору. Но Саше недаром работает в пастеровском институте со дня основания, а прежде немало лет прослужил в лаборатории мосье Пастера на улице д'Юльм. «Время ученого - самое дорогое время человечества», - любит повторять господин директор. Для Саше это не афоризм гения - это распоряжение по службе. Чтобы не отвлекать сотрудников от работы, он сам разносит деньги по лабораториям. С кожаным мешком, вроде тех, что надевают через плечо кондукторы омнибусов, выпятив живот и важно покачивая седым вихром на круглой голове, он с достоинством шествует по этажам из комнаты в комнату. Деньги вручаются прямо у лабораторного стола, независимо от рангов: и почтенным профессорам, и молодым препараторам. За годы, проведенные рядом с учеными, Саше убедился, как рискованно распределять в науке чины. Молоденькие «поручики» от бактериологии не раз совершали у него на глазах поразительные открытия, а старые «генералы» то и дело садились в галошу.
