Его хочется обнять за плечи, как отца. Они чем-то даже похожи между собой: учитель Аарон Хавкин и парижский печатник Винсент Трела. Может быть, тем, что нелегкий труд не лишил их чувства собственного достоинства. Но провинциальный учитель не верит в людскую доброту и солидарность, а наборщик из Парижа совершенно неотделим от своих товарищей по типографииг по партииг по классу. Жаль, но придется отказать ему.
- Спасибо за все, дорогой Трела, только я не профессор, а рядовой наборщик науки. Может быть, поэтому я понимаю, что значит для рабочего человека на два, а может быть, и три дня покинуть работу. Вакцина может у некоторых вызвать сильную реакцию, и неизвестно, сколько дней им придется посидеть дома. Кто станет им платить за прогул? У меня, увы, нет денег. А ведь многие из вас имеют семьи… Так что не обижайтесь. Спасибо, что откликнулись. Не многие делают даже это.
Владимир боялся, что обидит рабочего, но Трела, кажется, даже обрадовался такому обороту разговора.
- Хо, хо! Да вы просто шутник, мосье Хавкин, - похлопал он Владимира по плечу. - Видно, никогда не бывали в типографии Бушара на улице Гренель. Кто здесь говорил о деньгах? Никаких денег. Мы уже столковались там у себя: будем по очереди заменять тех, кто пойдет на укол. Никаких денег. Мы же понимаем, что значит наука. Многие из наших живут в Нантьере… - Он совсем развеселился, этот Трела. - Хо, хо! Вы не знаете наших, мосье Хавкин. Они там здорово посмеются, когда я расскажу им про деньги и прочее. Да, кстати, сколько вам надо людей? Три десятка хватит? Нас у Бушара шестьдесят с лишним. Но половина - женщины, мальчики и старики. Если вам нужно больше - скажите. Мы свяжемся с типографией сената. Там тоже есть хорошие парни…
Владимир рылся по карманам в поисках бумаги. Надо записать адрес типографии. Вакцина против холеры все равно будет служить людям. Ай да «синие блузы»! Пусть бесится сколько угодно принц Ольденбургский и его присные. Это счастье, что он вспомнил утром Жореса и манифестацию «синих блуз» у Стены коммунаров.
Из кармана выпорхнули и упали на пол два одинаковых листка. Он поднял их - визитные карточки Фредерика Лили, дипломата и предпринимателя. На обороте одной из них Владимир записал адрес типографии Бушара. Он записал его, нарочно надавливая карандашом на изящную, цвета слоновой кости визитную карточку. В одном месте грифель даже прорвал ее. Пусть Трела и его друзья не сомневаются: он непременно воспользуется их предложением. В самые ближайшие дни.
- Спасибо! Привет товарищам из кружка!
Они вышли на крыльцо, и августовская ночь почти мгновенно поглотила маленького наборщика. Хавкин прислонился к еще теплым камням парапета. Впервые за много часов, с тех пор как пришло письмо из России, ему стало вдруг легко и спокойно. Впереди лежал ночной город. Удивительно, как ошибочно судят о нем во всем мире. В глазах иностранцев Париж - второй Вавилон, город веселья и разгула. А в действительности парижане уже в девять часов ложатся спать. Вот и сейчас одно за другим гаснут окна на тихой Рю Дюто. На севере города, правда, только начинает разгораться зарево Больших Бульваров и Монмартра; на востоке еще шумит Латинский квартал, но трудовой Париж по обе стороны Сены уже затих. Наборщику Трела и его товарищам, эконому Саше и сотрудникам Института Пастера, журналисту Клеру и его коллегам и сотням или тысячам других завтра надо рано подниматься на работу.
Иностранцы ошибаются, когда думают, что знают дух Парижа. Вот и он, Хавкин, тоже был сегодня несправедлив, когда разговаривал с Клером. Статистика мужества совсем не так жалка для Парижа, как и для любого другого города. Надо только знать, где находить настоящих героев. Клер говорил об одном на пять тысяч. Но Трела лучше знает своих товарищей…
Хавкин сунул руку в карман и снова нащупал атласную поверхность визитной карточки, где записан адрес типографии. Она скользнула под пальцами, как напоминание о двух Парижах, которые впервые сегодня так явственно предстали перед ним в своей абсолютной непримиримости. Вот они лежат впереди, эти два города, чуждые и неразделимые: окруженный сиянием ламп веселящийся центр - город Лили, Пежо и Шамберлана, и затихающие предместья, где ложится отдыхать трудовой Париж, тот, что жертвовал трудовые гроши на Институт Пастера и каждый март приходит с обнаженной головой к Стене коммунаров. Завтра препаратору Хавкину снова придется встретиться с ними обоими и многое решить для себя. Завтра… Каким-то оно будет, завтра?…
Париж, 20 ноября 1892 года
ДОРОГОЙ ДРУГ!
Вы знаете, у нас здесь, очевидно, готовятся большие новости по части холеры. Петтенкофер сообщает в одной мюнхенской газете о том, что он проглотил кубический сантиметр холерной разводки без малейших для себя последствий, не считая небольшого поноса. Другой экспериментатор проделал ту же операцию с теми же результатами.
