Впереди шла Нюра в выгоревшей юбке из чертовой кожи и штапельной, с поблекшими цветами кофте. Ловкими движениями граблей она поддевала срезанную конной косилкой траву и переворачивала подсохшей стороной книзу. На душе у нее было спокойно, как у всякой матери, когда семья в сборе и когда работа в радость. Потом, уже осенью, этот покой надолго покинет ее: Мишка куда-то поступит на работу — ближе бы к дому, не хуже, — Петька уедет в далекий Петрозаводск, Люська и Колька уйдут в Саргу, в интернат. Тревожней всего за Катьку — собирается устроиться в Чудринском леспромхозе. Как-то она будет там жить?.. Но пока дети дома, пока на ее глазах и здоровы, Нюра наслаждается этим тихим материнским счастьем. И как часто бывает в минуты душевного покоя, сейчас она ни о чем не думает — просто живет, дышит утренней свежестью, запахом увядшей травы, слушает, как шумит лес под напористым ветром, смотрит на подсохшие луговые цветы. А руки делают свое дело.
За Нюрой идет Иван. Ворот синей рубахи расстегнут, лоснится могучая грудь. Ивану непривычна эта немужская работа, грабли выглядят в его больших руках игрушкой, и на лице Ивана, во всей его крупной фигуре — вынужденное смирение. Петр видит, как неловко, коротенькими шажками переступают ноги отца, и ему становится смешно.
— Ты бы заказал дедушке головку-то к граблям в сажень, так, глядишь, ловчее дело пошло бы! — говорит он.
Иван молчит, однако прибавляет шагу, чтобы не отстать от жены; грабли мелькают быстрее, но дело не ускоряется: зубья то царапают землю, то поддевают траву слишком высоко и потому нечисто. Иван делает шаг в сторону, пропускает вперед Петра. Но за Петром плотно идут Катя и Мишка. Лицо Михаила насуплено, взгляд рассеян. Работает споро, размашисто, но чует отец: не видит сын ни травы, ни граблей, и в мыслях он не на пожне, а бог весть где.
— Чего, Мишка, может, перекурим?
— А?.. Перекурить?.. Можно, — Михаил ткнул грабловище в землю и полез в карман за сигаретами.
— Что-то ты больно снурый сей год приехал, — сказал отец, понизив голос и пытливо вглядываясь в лицо сына. — Все ли у тебя ладно? Уволился-то по-хорошему, без провинки?
— Конечно. Было бы что — сказал.
— А думаешь о чем?
— Не ко времени, тато, разговор этот...
— Может, и не ко времени, но как погляжу на тебя — работа с рук валится. Облегчи душу, скажи свою думку!..
Михаил долго прикуривал, потом спрятал остаток сгоревшей спички под донышко коробка, затянулся глубоко, выпустил струю сизого дыма.
— Ладно. Хотел как-нибудь потом с тобой поговорить, но раз уж ты хочешь сейчас... В общем, тато, я в Хийм-ярь был. Перед тем, как сюда приехать.
— Вон как!.. — лицо Ивана посветлело. — Ну-ка, пойдем, сядем.
Они отошли в сторонку, сели на поваленное дерево. Иван вытащил из кармана кисет с табаком, стал свертывать цигарку.
— От всех наших большой тебе поклон.
— Спасибо!.. — отец удовлетворенно кивнул головой.
— Была у меня мыслишка работу там подыскать, но... передумал...
— Ну? — Иван пристально вгляделся в лицо сына.
— Понимаешь, какая штука, — Михаил наморщил лоб, подыскивая нужные слова. — Отстал я... Ровесники мои давно при деле, старожилами там стали, многие семьями обзавелись...
— Так ведь и ты не век станешь холостовать!
— Тоже верно, а что-то неловко. Если бы сразу после армии... Не успел там оглядеться, а меня уж упрекнули — в городе приткнулся!
Иван нахмурился.
— Кто же это тебя?.. Наше семейство в совхозе не последнее.
— Прохоров. Афанасий.
— Афонька?.. — Иван живо вспомнил этого веселого крепкого мужика, которого когда-то сам рекомендовал в ходоки как человека делового и хозяйственного. — Ежели он такое сказал, значит, ты сам в том виноват был. Афонька зря не скажет. Он семью нашу уважает.
— Может, и я виноват. Сгоряча ему лишнего наговорил. Ну, это ладно... Еще вот что. Он мне сказал, что переселение здесь ты первый затеял. Это правда?
— Правда.
— А почему сам не уехал?
Иван попыхтел цигаркой, поднял на сына задумчивые глаза.
— Я знал, что ты спросишь об этом... Ты мал еще был и, конечно, не помнишь, а мы к переезду готовились, уже на чемоданах сидели... Я ведь думал, когда переселенье предлагал, что народ весь уедет, до последнего человека. А вышло не так. В одной деревне старики отказались уехать, в другой, в третьей... Силком ведь их не потащишь! А как им жить?
— Об этом колхоз должен был позаботиться.
— Правильно, — кивнул Иван. — И правление колхоза, и сельсовет, и партбюро — все голову ломали, как со стариками быть. Сначала уговаривали переехать. Кой-кого уговорили. А шестнадцать человек ни на какие уговоры не поддались. И все в разных деревнях. Пособия им выделили — пожизненно, кто согласился, тех на очередь в дом престарелых поставили, некоторым алименты с детей выхлопотали, лошадей предлагали — мало ли, в лавку съездить, в больницу. А что еще можно было сделать?
— И тогда ты решил остаться? Надеялся один всех стариков обогреть? Так, что ли?
