— Ничего не надо. Пожалуйста, не беспокойся! — громким шепотом отозвался Василий Кирикович.
Герман проснулся на рассвете от нестерпимой жажды. Чадила лампа — кончался керосин, возле постели, сидя на согнутом пополам матраце, спал отец. Он был в костюме, одетом поверх пижамы, и в домашних тапках. Герман протянул было к нему руку — разбудить, узнать, почему он так спит, и вдруг вспомнил: ночь, кипящие белые волны, лодка, заполненная водой, и жуткое ожидание, когда она станет тонуть... Потом откуда-то появились Катя и Петр; они подошли к лодке прямо по воде, будто она держала их, говорили что-то хорошее, а сами стали вытаскивать его из лодки в озеро, и он понял — они хотят его утопить, и еще крепче вцепился в борта. Тогда Петр так сжал его своими железными руками, что не возможно стало дышать, оторвал от лодки и куда-то понес. И опять он шел по воде, как по суше, а Катя брела рядом, и на ее ногах были белые туфли...
Какой страшный сон!.. Герман привстал в постели, увидел на табуретке бутылку с коньяком, стаканы, половинки апельсина, градусник и таблетки, несколько мгновений непонимающе смотрел на все это и понял: то был не сон! Дрожащей рукой взял стакан, наполненный чем-то темным, понюхал — кофе, жадно выпил и упал на подушку.
Он вспомнил, как хотел плыть за Петром, но лодка не слушалась, ее захлестывало волнами, и он вычерпывал воду сапогом. А потом за борт упало весло, и лодку потащило вдоль озера, в темноту еще быстрее.
Все это вспомнилось настолько отчетливо, что Герман, кажется, вновь ощущал, как раскачивается лодка, как в ногах плещется вода и в ней плавает скользкая мертвая рыба. Он хорошо помнил, что лодка начала тонуть: вода хлынула через борт и полностью залила ее, и он уже сидел в воде, но его спасли Катя и Петр. Откуда они взялись и как шли по озеру, почему их держала вода, — этого Герман объяснить не мог. И уж совсем не помнил, как пришел домой, когда лег спать...
Болела голова, хотелось курить. Герман пошарил рукой возле постели, где обычно оставлял брюки, но брюк почему-то не было. Тогда он встал и как был, босой, без майки, в одних трусах, направился в избу. В дверях обернулся. Отец спал, свесив голову на грудь и уронив на колени белые руки.
Дед и бабка сидели на лавке рядышком, видно, о чем-то говорили, но, когда Герман вошел, умолкли.
— Вы что, никогда не спите?
— Какое тут спанье! — вздохнул дед. — Эстолько расстройства...
— Что за расстройство? — Герман полез за сигаретами в чемодан.
— Да ведь как же! У батьки рука болела, теперь ты захворал...
— Ничего я не захворал! — Герман распечатал пачку «Столичных». — Закури-ка лучше сигарету!
— Непривыкший я. Сроду их не куривал, — однако протянул сухую руку и неверными пальцами долго выуживал сигарету. Герман дал ему прикурить, сел напротив, к столу.
— Дак у тебя чего хоть болит-то? — спросила бабка.
— Ничто не болит. Голова немножко кружится.
— Ну и слава богу!.. А мы так спугались, когда Петька да Катька тебя привели... Лица на тебе не было — весь белый, мокрый, и на ногах не стоишь...
— Да, конечно, нехорошо получилось, — вздохнул Герман.
— Ты расскажи, как вышло-то? — попросил дед. — Почто на Янь-мень-то унесло?
— Я весло в воду уронил.
— А-а!.. — закивал старик. — Тогда конечно. И двумя-то веслами в эдакую ветрину не враз выгребешься. А я у Петьки спросил, чего получилося, а он еле языком ворочает, так путем ничего и не сказал.
— Испугался я, когда весло упало.
— Э, парень! Тут кто хошь спугается... — Дед увидел, что сигарета выгорела до мундштука, сказал: — А папиросинки у тебя вправду хорошие, легкие и духовитые!..
— Вот и кури на здоровье! Все лучше, чем махорка, — и подал деду пачку. — А я пошел досыпать.
...В это утро Нюра Маркелова сама прибежала к Тимошкиным. Передавая Акулине двухлитровую банку молока, она с беспокойством спросила:
— Ну, чего с парнем-то? Как он?
— Недавно выставал, — заулыбалась бабка. — С дедком покурили, поговорили... С виду веселой, а голова, сказывал, болит. Поспит, так и головушка пройдет.
— Вот и хорошо!.. А мы сегодня раньше срядились. Росы нету, так не удастся ли высушить, что вчера косили. Правда, батько дождь к обеду сулит...
— Дождь будет, — подтвердил Савельевич.
— И бог с ним. Дождя тоже надо.
Трава, скошенная накануне в первой половине дня, сверху подсохла, а снизу была зелена и свежа.
— Придется переворачивать, а то не высохнет, — сказал Иван и посмотрел на небо. Оно было синё, лишь редкие облака проплывали на восток.
Все пятеро встали друг за дружкой по краю пожни. Замелькали отполированные ладонями грабловища, зашелестела переворачиваемая трава.
