...Все медленнее и медленнее плыл Петр среди белых шипящих волн. Берег уже скрылся в вечернем полумраке, и волны были единственным ориентиром. Если даже ветер изменит направление, они еще долго будут катиться в ту сторону, куда унесли Германа. Плыть по волнам, только по волнам и смотреть до рези в глазах — перед собой, вправо, влево, — не покажется ли лодка. Что бы ни случилось, но где лодка, там и Герман.
За последние полчаса Петр оглянулся назад всего один раз, будто хотел убедиться, там ли, на месте ли Лахта. Она издали светила ему двумя желтыми огоньками. Эти огоньки придавали сил, но и вносили в сердце еще большее смятение: Петр хорошо представлял, как тревожно в эти минуты у тех огней.
Он казнил себя за то, что велел Герману плыть сзади. А надо было плыть сбоку, только сбоку, рядом! Как он не сообразил этого сразу?! И нельзя было настолько увлекаться, плыть, не поднимая головы, не контролируя лодку. Ведь если бы он вовремя заметил, что с Германом что-то случилось, можно было быстро прийти на помощь. А теперь? Теперь приходилось рассчитывать на счастливый случай.
Инстинкт подсказывал, что без передышки переплыть озеро не хватит сил, и Петр, сам того не замечая, постепенно забирал все ближе и ближе к берегу. Он вздрогнул от неожиданности, когда слева, почти рядом, вдруг вспыхнул в темноте яркий свет. Герман?.. Петр рванулся навстречу огню, и через минуту рука под водой скребнула по песку. Он поднялся, вглядываясь, но свет резал глаза.
— Петька?! — раздался в темноте испуганный возглас Кати.
И сразу опустились руки.
Шатаясь от усталости, Петр побрел к берегу. Сестра бросилась ему навстречу.
— Что случилось? Где лодка?
Он привалился к ней плечом.
— Не знаю... Все должно быть в порядке... Почему я так сильно устал?.. — Петр закрыл глаза и потряс головой.
Теплая ладонь сестры легла на подбородок, приподняла голову; свет фонаря ударил в глаза.
— Герман где?!
— Да, да, пойдем... Туда!.. — Петр слабо махнул рукой в сторону Янь-немь.
Волны нескончаемо катились на песчаную косу. Здесь, на мелководье, будто возмущенные преградой, они пенились еще больше, но, обессиленные, падали с тяжелыми вздохами.
Петр и Катя не сразу увидели лодку. Она показалась как-то неожиданно среди шипящих волн и пены. И жутко было видеть в ней, захлестанной прибоем, скрюченную фигурку неподвижно сидящего человека...
Еще вечером с крыши сарая сорвало ветром две тесины, и теперь Василию Кириковичу казалось, что оттуда, сверху, несет сыростью и холодом. Он то и дело подтыкал стеганое ватное одеяло, которым был накрыт Герман, прислушивался к ровному дыханию сына и пристально вглядывался в его по-нездоровому раскрасневшееся лицо.
Был второй час ночи, но сам Василий Кирикович и не думал ложиться. Желто светила увернутая лампа, поставленная на перевернутую рассохшуюся бочку, рядом, на табуретке, зеленела бутылка «Плиски», стояли два стакана — один пустой, другой с холодным черным кофе; тут же, на газете, лежали очищенные половинки апельсина, медицинский градусник, аспирин и еще какие-то таблетки.
Чуяло сердце Василия Кириковича беду, когда сын вечером спешно собирался на озеро. Так оно и вышло. И теперь он ругал себя за то, что не проявил упорства, позволил Герману отправиться на эту нелепую прогулку по штормовому озеру. Он содрогался при одной мысли, что сын мог погибнуть из-за его попустительства, и каялся, что вообще предпринял эту небезопасную поездку в край детства. А если уж поехал, то не нужно было брать Германа. Зачем взял? Хотел теснее сдружиться с ним? Глупости! Они и так достаточно дружны. Сын есть сын...
Он смотрел на такое родное, спокойное, по-детски добродушное лицо Германа, и мысли о непонятности и отчужденности сына представлялись ему совершенно необоснованными. Какая может быть отчужденность, если сын и всего-то еще мальчишка, наивный и доверчивый! Ну, иногда дерзит, но с кем этого не бывает в молодости? Болезнь роста. Хочет казаться взрослым, самостоятельным, независимым. Все это временное, и все пройдет. Только бы здоровье не подорвал из-за своей доверчивости.
Василий Кирикович бережно положил ладонь на горячий и потный лоб Германа.
«А вдруг получится воспаление легких? Что тогда делать? — в трепетном страхе думал он. — Попросить Маркелова съездить за врачом? Но как будет добираться сюда врач? Не пешком же! Хорошо бы вызвать санитарный вертолет и улететь в Чудрино. Там должна быть приличная больница...»
Герман, не просыпаясь, стал выпрастывать руки — жарко! Но Василий Кирикович осторожно придержал одеяло, потом снова натянул его сыну до подбородка и с тревогой посмотрел вверх, где черной пустотой зияла широкая щель.
«Надо было, пожалуй, уложить его в избе, — подумал он с сожалением. — Так ведь сам не захотел...»
В сенях прошаркало, в сарай заглянула Акулина.
— Спит? — тихо спросила она.
— Спит! — и Василий Кирикович махнул рукой. — Закрой дверь — сквозняк!
Бабка хотела сказать, что согрела самовар и заварила крепкого чаю, но поспешно притворила дверь и только потом спросила:
— Может, чаю тебе принести? Горяченького!
