— Я знаю, я вашу женщину чем-то обидел, — виновато говорю в ответ. — Честное слово, не знаю, чем именно. Ты сердишься, Драгомир?
— Я нет сердиться. Я есть печален. Ты не хотеть быть друг, — отвечает мне мэр.
— Я очень хочу быть вашим другом, Драгомир! — горячо заверяю я.
— Я прислать тебе самый красивый женщина. Очень красивый. Ее муж — сильный воин. Йован из Салаша. Я понимать — твои женщины там, наверху, лучше наших…
— Да нет же, Драгомир! — мне хочется выпрыгнуть из своей шкуры, чтобы утешить печаль такого хорошего человека. — Ваша женщина очень красивая! Мне она очень понравилась!
— Тогда почему не хотеть ты стать друг?
— Как это? — не могу сообразить я.
— У Йована нет дети. Ты есть хотеть стать друг Беляница. Оставить след. Сделать дети для Мила. Почему не делать хорошо?
У меня перехватывает дыхание. Кажется, я начинаю понимать, чего хотела от меня эта странная «банщица».
— Ты хочешь сказать, что ее муж не обиделся бы на меня?
— Йован? Зачем обидеться? Йован радоваться. У Йован и Мила стать дети. Крепкий и здоровый. А ты не хотеть стать друг.
— Дела… Драгомир, я ведь не знал, что так можно! У нас ведь такого нет…
— Нет? Вы не делать дети? — недоверчиво спрашивает мэр.
— Да нет, дети у нас бывают. Просто женщины рожают от своих мужей. Вот и все.
— Все муж делать дети? — совсем изумляется Драгомир. — Как быть так? А если муж не делать дети?
— Тогда не знаю, — растерянно отвечаю я. Действительно, откуда мне знать про такие тонкости?
— Хорошо быть в империя, — говорит Драгомир тихо. Свет от фонаря на земле превращает его лицо в залежи черных рубцов.
— Если хочешь, то пусть Мила еще придет. Я побуду вашим другом. Я ведь не знал, что так положено.
— Ты есть хороший воин. Честный. Мила придет. Будет след. Будут дети. Беляница расти. Много работник. И много воин, — Драгомир наощупь находит мою руку. Трясет от души. Исчезает. Через какое-то время снова слышу далекий звук. Открылась дверь. Потом — осторожные шаги в темноте. Я встаю и подаю гостье руку. Ее ладонь вся горит. Женщину бьет нервная дрожь. Я обнимаю ее и некоторое время мы молча стоим, прижавшись друг к другу. Я молчу, потому что снова чувствую себя недоумком. Совершенно не знаю, что сказать. Потом страх и ожидание отпускают ее. Мы опускаемся на хрустящую под рогожей солому. Теперь дрожь начинает сотрясать меня. В роли племенного быка мне еще бывать не приходилось.
— Не бояться меня. Я сама бояться, — тихо говорит мне Мила и несмело прикасается запекшимися губами к моей шее.
— Я не боюсь, — отвечаю так же тихо. Тело ее, освобожденное от одежды, крепкое и горячее. Я провожу рукой по ее плоскому животу. Осторожно касаюсь груди. И выключаюсь, будто меня по голове шарахнули. Миг, и я изумленно обнаруживаю себя рядом с тяжело дышащей женщиной. Она обнимает меня. Трется щекой о мой живот. Внизу живота бьется огонь.
«Прошу тебя, только помолчи», — прошу Триста двадцатого.
«Я и молчу», — бурчит он.
И я снова наваливаюсь на покорное упругое тело. И мне теперь плевать — как это тут принято делать. И сколько раз. И не обидится ли на меня великий воин Йован из Салаша. Похоже, Миле тоже не до этих условностей. И я выпускаю скопившийся во мне под жутким давлением пар. Мила выскальзывает из-под моей рогожи только под утро. Торопливо крестится и что-то тихо бормочет себе под нос. Улыбается мне какой-то мягкой, совершенно неземной улыбкой. Я засыпаю счастливым. Сплю без снов. Утром повеселевшая Бранка ставит передо мной миску с кашей. И в качестве добавки — здоровенный кусок копченой змеи. И кружку с чем-то, здорово отдающим сивухой.
— Подарок. Угощать. Мила и Йован, — говорит Бранислава с озорной улыбкой.
Я набрасываюсь на еду.
До конца этой недели я подружился, наверное, с половиной их деревни. Стал другом всем, кому только можно. И смущаться перестал. Даже обнаглел настолько, что спросил однажды у Бранки:
— Скажи, а у тебя есть дети?
— Есть, — ответила она. — Два мальчик.
— Как жалко, — ответил я.
И она посмотрела на меня странно. И внутри у нее было грустно. Но ничего не сказала.
А в конце недели Драгомир пришел и снял с меня браслет. Обнял меня и повел в дом, где я буду гостем.
Душевные тут люди, в этой Белянице. Впрочем, как и везде…
Вздрагиваю от рева самолета над головой. Разглядеть что-то в густой облачности — пустое дело. Но я все же поднимаю голову и смотрю вверх, прикрывая глаза рукой. От дождя. Вроде бы нет никакой неожиданности — Триста двадцатый обычно заранее успевает предупредить меня о приближении летающей машины. И все равно вздрагиваю от звука. Правда, случается это редко. Беляница — место глухое. Нет до него никому никакого дела. И самолеты эти — чужие, не наши. Но каждый раз рев в облаках я встречаю с какой-то непонятной грустью. Или надеждой. Знаете, это как потерять что-то навсегда. Что-то дорогое и важное. С потерей чего никак смириться не можешь.
