Щелчки парализаторов. Люди валятся на землю как подрубленные. Очередь в толпу. Брызги плоти на стенах. Залп из арбалетов, как дождь. Оглушенные, с перебитыми руками и ногами, солдаты образуют вопящую от боли кучу-малу. Я с хрустом суставов вскакиваю на ноги. Тяжело бью стреляющего в толпу человека в черном. Его тело летит навстречу набегающим пятнам лиц. Бурлящий людской поток поглощает его. Офицер подносит к губам коммуникатор. Открывает рот. Губы его, как замороженные черви. Медленно шевелятся над съехавшей маской. Стальная рука-бревно касается его живота. Переломившись от боли, с выпученными глазами, он катится под ноги пары солдат-истуканов. Те сосредоточенно бьют короткими очередями, выкашивая разбегающихся кричащих людей. Их товарищ бессильно скребет пальцами камень, пронзенный несколькими болтами, не в силах дотянуться до выпавшей из рук винтовки. В следующий миг я-торнадо обрушиваюсь на стрелков. Даже умирая, изломанные, как сухие ветви, они сжимают свое оружие. Я делаю три быстрых размашистых шага. Склоняюсь над хрипящим у стены офицером. Я выхожу из боевого режима.
«Рекомендации: необходим заложник. Сохранить жизнь офицера», — бубнит Триста двадцатый.
«Понял…»
Оставшиеся в живых кромсают ножами раненых солдат. Тут все — воины, женщины, дети. Через минуту никто в черной форме больше не похож на человека. Развороченные, исходящие кровью груды мяса. Я держу подобранную винтовку у головы стоящего на коленях офицера. Кровь из разбитого рта течет у него по подбородку. Пинком отбрасываю яростного мальчишку, что бросается с ножом на единственного оставшегося в живых.
— Этого надо оставить! Драгомир! Этого — оставить! Не трогать! Иначе деревню сожгут!
Драгомир сумрачно кивает. Заслоняет офицера собой. Двое воинов помогают ему. Кругом бедлам. Крики раненых. Плач женщин. Гортанные выкрики мужчин. От запаха крови меня мутит.
— Надо всем молчать, — сглатывая, говорю Драгомиру. — Подманить тех, кто в летающей машине. Потом — всех вместе — увезти. Сделать вид, что они попали в шторм. Понимаешь?
— Да, — он жестами подзывает несколько человек. Быстро раздает указания. Расставляет засаду. Люди осторожно собирают стонущих раненых. Уносят в темноту. Мальчишки волокут прочь трупы солдат. Через пару минут все стихает. Вопросительно смотрю на Драгомира. Все-таки он тут главный. Вдруг решит, что я распоряжаюсь не по праву. Он кивает мне: действуй, мол.
— Ты понимаешь меня? — я тычу стволом в ухо офицеру.
Тот кривится от боли. Мотает головой.
— Я понимать.
— Ты будешь делать, как я скажу. Тогда ты не умирать страшно. Понимать?
— Мой не бояться. Мой офицер ЮС. Твой враг. Ваш все умирать. Мы мстить.
— Никто из нас не умирать. Я оттуда, понимаешь? — я тычу рукой вверх. — Я из Империи. Мы раздавим вас, как насекомых. Стоит нам только захотеть. Я знаю пытки. Ты будешь умолять о смерти.
У офицера начинают дрожать окровавленные губы. Он стискивает зубы, пытаясь взять себя в руки. Я киваю Драгомиру. Тот рывком вздергивает тело вверх. Другой бородач неуловимым движением ножа распарывает его штаны. Подносит острие к съежившейся мошонке. Легонько тычет. Офицер сереет, глядя вниз остановившимся взглядом.
— Ты делать то, что я скажу. Ну!?
Он мелко трясет головой.
— Делать…
— Зови сюда тех, кто в машине. Скажи: надо помочь вынести добычу. Понял?
Прикосновение ножа. Судорожный кивок.
— Если ты подашь условный знак, или скажешь так, что тебе не поверят, я отдам тебя им, — я киваю на мрачных бородачей, жадно глядящих на добычу. Загипнотизированный страхом офицер переводит взгляд вслед за мной. Вздрагивает, как от удара. Опускает голову.
— Я сказать.
— Говори. И помни: я — оттуда.
— Я помнить.
По моему знаку Драгомир отпускает пленника. Тот оседает на пол. Натыкается взглядом на меня. Подносит коммуникатор к лицу. Напрягается, старательно придавая голосу твердость. Я подбадриваю его кивком.
— Трух, Валецки, ко мне идти, быстро. Нести пленный.
Шум помех. Слабый голос.
— Трух принял. На кого машина ставить?
— Оружие блок. Сами идти. Быстро. Много обезьян. Не унести. Мой ждать.
— Принял. Идти.
Офицер обессилено выдыхает. Я хлопаю его по плечу. Молодец. Бойцы поднимают арбалеты. Интересно, что это со мной? Чего это я творю? Какие пытки? Таким вещам меня не обучали. Триста двадцатый виновато бормочет:
«Методика ведения допроса в боевой обстановке. Стандартный курс».
«Ты опять за свое?»
«Извини…»
В тишине слышится только хлюпающее дыхание офицера. И приближающийся топот солдатских ботинок.
— Третий, ответь Кайман.
