Нас просить не надо. Не сговариваясь, как подкошенные падаем на жесткий топчан. Блаженствуя, вытягиваю гудящие ноги. Никакой страх насекомых не в силах заставить меня оторвать голову от пластикового подголовника. Измученная Мишель устраивается у меня на плече. Бедная моя. Осторожно обнимаю ее. Она тихо дышит мне в ухо. Человек снова возникает из мрака, бесшумный, как тень. Ставит на край топчана сосуд, курящийся дымком. Протягивает мне трубочки, тянущиеся от него. Деревянные мундштуки гладкие на ощупь. Видимо, новые. VIP-обслуживание. На ощупь достаю из кармана одну купюру. Человечек рассматривает ее на свет. Радостно скалится. Исчезает, совершенно довольный. Надо бы научиться разбираться в местных ценах. Неизвестно, сколько еще придется скрываться.
— Что это за ерунда? — тихо спрашивает Мишель.
— Наркотик, что же еще, — пожимаю я плечами. — Это ведь притон.
— Дай попробовать, — просит она. — Мне так страшно, что я вряд ли засну.
Я протягиваю ей одну из трубочек. Мишель осторожно, словно прислушиваясь, втягивает в себя дым. Кашляет, прикрыв рот ладонью. Снова тянется к трубке, на этот раз вдыхая полной грудью. Потом вытягивается и обнимает меня. Тихо лежим, слушая шорохи и бормотание, доносящиеся из коридора.
— Ну как? — спрашиваю я.
— Волшебно. Хочется петь. И спать.
— Спи, милая.
— Ты тоже глотни. Здорово расслабляет.
— Да уж, — хмыкаю, вспоминая полулюдей-полуживотных, валяющихся в соседних комнатах. Нет тут безопасных пустышек для стимулирования центра равновесия. Только натуральная отрава.
— Я вела себя, как дура, — покаянно заявляет Мишель.
— Да ладно тебе. Я был не лучше. И вовсе не возражал. Ты сводишь меня с ума, — отзываюсь я.
— Если бы не ты, меня бы, наверное, заставили работать в каком-нибудь мерзком борделе. Ублажать этих грязных животных, — ее передергивает от отвращения. Она вновь тянется к трубочке.
— Все хорошо, милая. Мы просто сбрендили с тобой на пару. Ты и я.
— Ну и что. Плевать. Мне было так здорово. Если бы не эти скоты… Ты был ужасен. Просто разорвал их на куски. Голыми руками. А того вонючку ножом искромсал. Я испугалась, что ты и меня убьешь. Ты был такой… как сама смерть. И глаза у тебя были пустые. Ты метался, как вихрь. Не уследить глазами.
— Я сам испугался. За тебя.
Вдыхаю теплый дым. В горле начинает першить. Дрянь какая. Что они в этом находят? Триста двадцатый ворчит, отзываясь на вредное воздействие.
— Потерпи. Надо же и мне расслабиться, — прошу я его.
— Тебе нужно поспать, — говорю Мишель. Голова начинает приятно кружиться.
— Да. Спать — это так здорово…
— Немного отдохнем, и решим, что делать дальше.
— Конечно, — шепчет она, засыпая. — С тобой спокойно. Ты такой сильный… Все будет хорошо… Я люблю тебя… — шепот ее становится едва слышным. И вот уже легкое посапывание у самого уха. Доверчиво прижавшись ко мне, Мишель сладко спит.
Я закрываю глаза и пытаюсь ухватить взглядом разбегающиеся розовые пятна. Вот было бы здорово отсидеться в этой берлоге. В этой дыре, среди мусора и опустившихся доходяг нас никто не отыщет.
Грудь раздувается огромными мехами. Кровь шумит в ушах. Слушаю, как ровно бьется мое сердце. Воздух больше не кажется мне затхлым. Я успокоено вздыхаю и засыпаю. Мне снится сон. Впервые за долгое время. Что-то очень легкое и приятное. Я беззаботно смеюсь в этом сне.
