— Нет, в порту полиция и куча охраны. Какой-нибудь причал для рыбацких лодок или прогулочных катеров. И надо спрятать машину.
— Бросить ее в трущобах — ее за час на запчасти растащат, — бросает Мишель, вглядываясь в мелькание стен и заборов.
— Все равно лучше спрятать. Где-нибудь в сарае или под деревом. Чтобы с воздуха было незаметно.
— Ладно, поняла, — кивает она.
Запах моря врывается в вонь сточных канав и гниющих помоек. Порыв ветра пахнет солью и йодом. Сворачиваем вниз по очередному переулку и сразу видим уходящее за горизонт темное зеркало. Побледневшие звезды прыгают по легкой волне. Едва заметная светлая полоска на востоке рисует неясно шевелящуюся дорогу в бездонной толще. Океан. Невольное радостное чувство касается меня, будто я встретил давнего доброго знакомого. Что с того, что я тут никогда не был? Море всюду одинаково. Враждебное, бесконечно чуждое человеку, равнодушное к его козявочным проблемкам и микробного масштаба горестям. И одновременно великое, щедрое к смелым, все понимающее, судящее неразумных чад своих строго и беспристрастно. Море для меня — эквивалент бога. Однажды этот бог не дал мне умереть, посылая мне глупых летучих рыб. Скажете, поди, что взамен он лишил меня разума? Он на то и бог, чтобы самому определять меру оплаты своих услуг. «Привет», — тихо шепчу, стараясь, чтобы Мишель не заметила моего детского суеверия.
Бросив машину под раскидистым деревом в тесном закутке между лачугами, последние метров двести идем пешком. Крепко придерживаю Мишель за руку. Местные обитатели будто вымерли. Хотя Триста двадцатый то и дело обнаруживает живых существ. Спящих, на наше счастье. То ли район тут неподходящий для сна на свежем воздухе, то ли, в отличие от Кришна-Сити, тут не принято спать на земле, но лежащих среди мусора людей нам не попадается. Запах водорослей перебивает трущобный смрад. Устойчивый ветерок тянет с берега. Откуда-то слышны голоса. «Наверное, рыбаки в море собираются», — думаю я. Мы сбрасываем заскорузлую от грязи обувь и по грязному песку входим в воду в тени покосившегося причала. Шесты с развешанными на них сетями надежно скрывают нас от любопытных взглядов. Мишель боится черных волн, останавливаясь у кромки прибоя. Я смело вхожу в море по колено. Умываю лицо грязной прибрежной водой, смешанной с помоями тысяч сточных канав. Плевать. Эта вода — часть великого существа. Пахнущая гниющей рыбой, тут и там покрытая радужными пленками, она — самая чистая жидкость из тех, что встретилась мне на этой ущербной планете. И эта вода сразу поднимает в моих глазах статус этой планеты, населенной непонятным крикливым народцем.
— Что ты делаешь? — тихо спрашивает Мишель.
— Разве не видишь? Смываю грязь. И стираю штаны. Наша одежда как из помойки.
— Ты заразишься какой-нибудь дрянью. Или тебе укусит какой-нибудь морской гад, — отвечает она встревоженно.
— В таком виде, как сейчас, нам никто не даст катер в аренду. И не продаст одежды. Нас вообще мгновенно вычислят. Мы воняем, как два живых трупа. Белые в этой стране так не выглядят. Давай ополоснемся. К рассвету немного подсохнем.
— Ты уверен, что тут безопасно? — все еще сомневается Мишель.
— Здесь нигде не безопасно. Если ты заметила. Извини, номеров люкс тут нет.
— Прекрати со мной так говорить, — гневно шипит Мишель. Морщась, осторожно входит в воду. Опускает ладонь в набежавшую волну. Недоверчиво нюхает ее. — Я понимаю, ты меня спас. Но это не дает тебе права так себя вести.
— Да что с тобой? — удивляюсь я. — Я тебя не узнаю, милая. Ты устала?
— Нет, я чудесно отдохнула и полна желания и сил продолжить наше приключение! — голос ее дрожит от сдерживаемого гнева.
— Сними джинсы. Я постираю, — предлагаю я, стараясь не обращать внимания на изменения в моей спутнице.
— Не надо. Я сама, — резко отвечает она. — Отвернись.
— Как скажешь. Я постерегу на берегу. Мало ли что.
