Придя домой, он все еще слышал звенящий звук в голове. Стоило закрыть глаза, и ночное происшествие так явственно вставало перед ним, что одна реальность (квартира, где он находился) сменялась другой — ночным больничным парком, наполненным прохладой и запахом прелых листьев. Квартирой Коли Чубасова. Белым туманом в лесу. И во всех этих видениях фигура чужака рядом — только протяни руку…
Зуд и звон не проходили. Георгий пытался обжимать голову руками, намочил полотенце ледяной водой, обмотал им голову, насыпал в кружку несколько ложек растворимого кофе и долго глотал горькую жижу — ничего не помогало. Снова появилась знакомая болезненная тяжесть в теле — подступала к рукам и ногам.
«Вольфрам ты или шавка?! Дешевая тряпка или человек?!» — восклицая так, Георгий делал круги по квартире, не зная, как сломать импульс чужой воли, которой он должен подчиняться. Он вновь куда-то должен идти по чужому приказу. И Георгий даже знал куда…
В сознании его вдруг сложился образ цилиндрического предмета — он лежит внутри дверной ручки. Аручка — на двери. Адверь — в комнате… И так далее, как в детских страшилках…
— Ну уж нет! — зло закричал он, обращаясь неизвестно к кому. — Тебе надо, ты и доставай!
Он забегал по комнате, зная, что скоро уже не сможет сопротивляться. И никакие дверные замки, никакие оковы не помогут.
«Оковы!»
Георгий вспомнил о наручниках. Он заглядывал подряд во все шкафы, вытаскивал из них ящики целиком, переворачивая их и вываливая содержимое на пол. Наконец, нашел пару, не помня даже, как она оказалась в доме, знал только, что была где-то припрятана.
Он подбежал к чугунной батарее, сначала пристегнул одну руку, затем, извернувшись, вторую. О том, как будет освобождаться, даже не думал. Надеялся только на одно — кто-нибудь обязательно придет на помощь. Хотя бы тот же Яковлев, если забеспокоится о сотруднике.
Когда накатила новая волна боли, Георгий малодушно пожалел о том, что сделал. Боль становилась невыносимой. Ему хотелось выломать руки, вырвать кисти ладоней, перегрызть их зубами, превратить в кашу из мяса и костей, чтобы они могли выскользнуть из наручников. Он схватился зубами за плечо и что есть сил сдавил. Закричал и потерял сознание…
Нет, не потерял, с ужасом понял Георгий — перед глазами возникло восковое рыло чужака. Глупо было считать, что тот не сумеет проникнуть в квартиру.
Казалось, на лице у незваного гостя застыла гримаса неодобрения — едва заметные губы плотно сжаты, морщины на щеках, чуть покачивает головой.
Далее Георгий скорее догадывался, чем слышал то, что от него хотят: не было настоящего голоса, а только мысленный посыл. Странным образом, интуитивно, он сам подбирал нужные слова, заглядывая в черные глаза урода.
«Не сопротивляйся, зачем ты это делаешь? — Губы даже не шевельнулись. Если ты поможешь мне, я не дам тебе умереть…»
«Я не хочу помогать, когда заставляют…»
«Ты должен сделать!..»
«Я не хочу! И не буду…» — Георгий вогнал в эту мысль всю ненависть, какая была в нем.
«Тогда ты умрешь от боли!..» — Впервые в черных глазах чужака появился свет разума. Холодный, но отчетливый блеск.
Георгий почувствовал, что теперь ему хочется смеяться.
«Ну и к черту!.. К черту все!.. Я знаю, что за этим нет пустоты!..» — И он захохотал. Хотя понимал, что это ему только кажется. Он не может смеяться, если находится вне своего тела. Ведь настоящий живой смех — это всего лишь рефлекторные сокращения мышц, выталкивающих воздух из груди…
«…Какая глупость, рассуждать так… Я могу смеяться, когда хочу…»
Вдруг что-то щелкнуло, и рукам стало свободно. Георгий обеими руками вцепился в батарею. Он увидел, что чужак стоит к нему спиной, будто не сомневается, что Георгий последует за ним.
«Пойди! Выполни все, что он хочет!..» — вопила та часть сознания, которая безумно страшилась боли. Но другая заставила Георгия собрать силы и выплеснуть ярость — он ударил чужака ногами, но тот отошел слишком далеко.
Не достал. И руки расцепил. Лежа на полу, Георгий обернулся и поднял взгляд на плохо видневшуюся в темноте батарею — она теперь казалась невозможно далекой. Уже не дотянуться и не вцепиться обратно.
Он понял, что больше нет возможности сопротивляться чужой воле. И все же оставалась какая-то надежда. На то, что мир перевернется; на то, что земля, то есть пол, уйдет из-под ног их обоих. Что разверзнется потолок, и молния вонзится в мерзкую башку твари. Что вмешаются все-таки какие-нибудь силы, которые существуют — должны существовать, — но в которые он раньше не верил…
Нельзя так… невозможно… Я не хочу!!!..
Извиваясь на полу, подобно змее, он вдруг нащупал рукой бесполезные теперь наручники. И швырнул в чужака. Легкий звон их сочленений вдруг превратился в оглушающий грохот…
— Живой? — раздался в тишине чей-то чересчур громкий и знакомый голос и тут же обрадованно подтвердил: — Живой!
— Нам следовало догадаться, что когда-нибудь это может произойти, — вторил ему незнакомый голос.
Кто-то навис над Волковым. И этот кто-то бил его по щекам. Потом брызнул водой.
