Одним из больших достоинств Брехта было то, что он никогда не жалел себя – вряд ли даже хоть когда-нибудь собой интересовался, – но у этого достоинства была иная основа, бывшая даром и – подобно всем таким дарам – отчасти благословением, отчасти проклятием. Он говорит об этом в единственном по-настоящему личном стихотворении, которое когда-либо написал, и хотя оно относится к периоду «Учебника благочестия», он его не публиковал; он не хотел, чтобы его знали. Стихотворение, которое относится к числу самых лучших его произведений, называется «Der Herr der Fische»[224] – то есть хозяин царства рыб, царства молчания. В нем рассказано, как этот хозяин выходит на землю людей, рыбаков, всплывая и погружаясь с регулярностью луны, всем незнакомый и всем свой («allen unbekannt und allen nah»), и как он садится с ними, не помня их имен, но интересуясь их делами – ценами на сети и доходом от рыбы, их женами и их уловками со сборщиками налогов.
Некоторое время все шло хорошо. «Он разговаривал об их делах, а когда они спрашивали его: „А твои-то как?“ – он, улыбаясь, озирался по сторонам, отвечал потом: „А у меня их нет“». Наконец настает день, когда они становятся настойчивее.
Он знает, почему их настроение переменилось; ему нечего им предложить, и хотя, когда он появлялся, его принимали, но никогда не приглашали, потому что он только украшал их беседы.
Когда они захотят от него большего, «тот, кому нечего предложить, вежливо уйдет – отпущенный раб. И от него не останется ни малейшей тени, ни щербины в плетенке стула. Но он согласен, чтобы на его месте другой показал себя более богатым. Он никому не запрещает говорить там, где он молчал».
Этот автопортрет, брехтовский портрет художника в юности – так как, несомненно, именно этим стихотворение и является, изображая поэта во всей его отрешенности, с его смесью гордости и смирения: «всем незнакомый и всем свой», и потому одновременно отвергаемый и принимаемый, годный только для того, чтобы «Hin– und Widerreden» («обращаться и откликаться»), бесполезный для повседневной жизни, молчащий о себе, словно тут не о чем и говорить, любопытный и алчный до малейшей дозы реальности, какую может уловить, – этот портрет дает хотя бы намек на то, до чего трудно, видимо, было молодому Брехту освоиться в мире других людей. (Есть еще одно высказывание о себе, своего рода стихотворение в прозе позднейшего периода: «Я вырос сыном состоятельных людей. Родители повязали мне воротничок, воспитали привычку к чужим услугам и преподали искусство приказывать. Но когда я вырос и огляделся, люди моего класса, приказы и услуги мне не понравились. И я оставил мой класс и перебрался к маленьким людям»[226]. Наверное, это достаточно правдиво, хотя звучит отчасти как манифест. Это не автопортрет, а изящный способ говорить о себе.) Можно поставить ему в заслугу то, что мы лишь по нескольким ранним строчкам можем догадываться, кем он был в самом личном смысле. Тем не менее некоторые стороны его позднейшего, явного поведения можно понять, опираясь именно на эти ранние строчки.
