В семь лет он всё-таки встал на ноги, и на диво крепко. Хотя он до конца дней предпочитал земле лошадиную спину, но кривоватые его ноги двигались проворно и уверенно несли хозяина по зарослям и болотам. Состязаний в беге сын Соголон не выигрывал, но бороться с ним не осмеливался никто из сверстников и даже старших юношей. В восемь лет он натянул лук взрослого мужчины, а в девять убил леопарда.
Вот тогда Сассума Берете встревожилась по-настоящему. Её сын Данкаран Тоуман, послушный мамин подголосок, смотрел на младшего брата с восхищением. Сассума попыталась извести горбунью и её сына колдовством и ядом. А после неудачи, видя, что кривоногий юнец становится первым среди охотников, она потребовала у старейшин выгнать Мари-Дьяту или убить. Те послали гонцов к Балла Канте и, не получив ответа, — вернее, даже не удостоившись разговора с мансой, — согласились. Для Соголон и её детей настали годы скитаний. Им охотно давали убежище — на неделю или месяц и непременно отправляли гонцов к Балла Канте и его кузнецу. Старый Балла посмеивался, глядя в огонь. Это ли не высшая власть — повелевать даже мыслями побеждённых?
Дорога скитаний привела Соголон с детьми и в Кумби-Салех, запущенную столицу Уагаду и дом Леинуя. Тот не стал доносить, но написал письмо Инги, прося приехать. Написал, выцарапав на куске кожи славянские буквы, — но записал ими слова родного языка. Инги встревожился, глядя на них, — и выехал в тот же день. Леинуя застал ещё живым — но в том, что ещё жило, оставалось очень мало от широкоплечего великана, годами сражавшегося бок о бок с Инги и понимавшего его страхи и сомнения лучше, чем он сам. В дворцовом саду под ветвями огромного шелковичного дерева он построил бревенчатый дом с крышей из дранки — настоящее сокровище на краю пустыни. А в доме была беленая печь, лавки и полати. Только у порога лежал рыжий песок, и дерево стен сочилось пылью, принесённой зимними ветрами.
Леинуй лежал на лавке, укрытый овчиной. На заострившемся его жёлтом лице блестел пот. От него пахло смертью — застоявшейся, давно угнездившейся в теле и неспешно доделывающей свою работу.
— Наконец ты приехал, — выговорил Леинуй, медленно шевеля губами. — Я уже не чаял увидеть тебя.
— Прости, брат, — сказал Инги. — Я перестал считать годы и привык думать, что мы расстались только вчера.
— Только вчера. — Леинуй растянул в улыбке губы. — А у меня уже внуки. Не поверишь — целых шестеро. Один вовсе беленький, и волосы золотые. Я зачем видеть тебя хотел… видишь, пустыня забирает меня. Она многих так — сушит изнутри. Будто червяк поселился и гложет, гложет.
— Тебе б лучше на берег реки, — сказал Инги. — К воде и зелени.
— Правда? Может, оно и лучше. Только незачем. Я пожил своё. Хорошо пожил. Хоть и тоскливо, и хочется увидеть перед смертью стены свои, свояков — ну да не судьба. Знаешь, тут про меня песни поют. Я всю жизнь мечтал, чтоб про меня песни складывали, — а тут на тебе. Даже и жить дольше не по себе — столько подвигов, прямо великан какой-то, и ещё живой, оказывается. За это спасибо тебе. Чего греха таить, многажды я в тебе усомнился. И теперь думаю — без толку ты шёл, вёл тебя пустой морок. Разве ж я не вижу, что тебе жизнь не мила? Но я с тобой куда большим стал. Хорошо прожил. И умираю довольным. Ябме-Акка стоит у моего изголовья, я её вижу ясней, чем тебя. И — веришь? — улыбается мне. Лицо у неё тёплое, как огонёк в ночном холоде.
— Я рад за тебя, — сказал Инги.
— И ты ведь не напрасно пожил. Я сынка твоего видел и потому точно скажу — не зря ты шёл сюда. Крепкий, ладный парнишка. Для седла родился. Даром что смугловат — а лицо точно твоё, и ростом в тебя, хотя ноги-то кривенькие. Но так ему на коне-то и сподручнее. А как стрелы мечет, как рубится! Я ему твой меч дал. Тот, что ты мне на состязании отдал, помнишь? Хороший меч, господину впору. А твой отпрыск настоящим хозяином станет. Послушать только, как говорит, посмотреть, как себя держит, — хозяин. Как ты когда-то. Я б его дольше у себя подержал, полюбился он мне. Да только чего ему смотреть, как дядька подыхает. Пусть уж лучше свои и видят. Баб соберу, пусть поголосят. Ты, я знаю, мечтал с мечом в руке кончиться, чтоб тебя Одноглазый твой забрал. А я, вишь, доволен, что спокойно помираю. Шиш ему, чтоб ещё и сдохнувши за него драться. Ты вот что, господин мой Ингвар, побудь со мной, прошу. Но — не до конца. Как мне худо совсем станет — уезжай, не смотри, как помирать буду. Лады?
— Да, брат мой Леинуй, — ответил Инги. — Будь по-твоему. Не ты первый, кто перед смертью отказывается от старых богов. А твой новый бог — он сильный бог. Он от камня и солнца. Он тоже — бог воинов.
— Не знай я тебя, так и подумал бы — кто-то уже растрепал из моих. Но я ж знаю, тебе полслова скажи, а дальше ты уже и сам всё понял, — пробурчал Леинуй и вдруг улыбнулся.
— Да, брат, — согласился Инги.
