— Ты вот ещё с чем согласись, — попросил Леинуй. — Ты уходи отсюда. Я знаю, ты тоже прижился, как и я. Но я подчинился здешней жизни, ну, приладился. Снаружи, видишь, я вроде как по старинке, по-своему, а внутри, на самом-то деле, я давно сделался как песчаный народишко, и думаю как они, и говорю. А ты ведь остался ровно такой, каким в наших краях был, и в ал-Андалусе воевал, и здесь в походы ходил. Сверху вроде меняешься легко — а нутром-то такой же. Чужой ты земле этой. Больно она тебя жевать будет. А никто уже рядом с тобой не встанет — ты ведь сам уже ничего не хочешь и повести за собой не сможешь. Уходи отсюда, брат.
— Я подумаю над твоими словами, — пообещал Инги.
Он погостил у Леинуя ещё неделю. И держал ему стремя, когда тот решил в последний раз взяться за удила и копьё. Перед смертью Ябме-Акка, — или новый бог Леинуя? — вернула силы хозяину полдневного берега Сахары.
После смерти ему насыпали курган на холме за Кумби-Салехом и водрузили камень с надписью по-арабски. Половину сокровищ Леинуй разделил между детьми, четверть завещал мечетям Уагаду и Тимбукту. А ещё четверть, — узнав об этом, Инги встревожился, — отдал Соголон и её детям. Их приютил Моусса Тункара, вождь города Мема, крепости на берегу Нила, державший северо-восточное пограничье. Моусса Тункара не скрывал приверженности богу пустыни. Мари-Дьята из рода Кейта быстро сделался первейшим из полководцев Мема, и старый вождь, уставший от непрерывных набегов, охотно отдал ему начальство над самой буйной и молодой частью войска, над конницей охотников, собранной из сыновей знати, и дня не способных усидеть на месте. Соголон ликовала и прилюдно клялась отомстить.
А затем судьба отвернулась от соссо. Случилось это ровно через месяц и день после смерти Леинуя. В этот день на площади перед башней дряхлеющего Балла Канте его старший сын Сумаоро обнажил меч против начальника своей конницы и своего побратима Хуана и прилюдно обвинил его в клятвопреступлении. А Хуан прилюдно же обвинил Одноглазого бога в глупости и бессилии и сказал, что клятвы ему не стоят ничего, даже звука их слов. Аллах велик, и Он один блюститель клятв на этой земле. Ему мерзко смотреть, как Сумаоро убивает людей за слова и радуется, глядя на их кровь. Купцы не сделали Сумаоро ничего скверного. Никого не пытались обратить в свою веру — просто молились. За что было заживо обдирать их? Кто такой Сумаоро, чтобы одеваться в человеческую кожу и хвастаться тем, скольких убил? Если он такой воин, попробуй выйди против меня! Что, боишься? Ты же вдвое больше меня!
Сумаоро, серея, ответил, что не прольёт крови побратима — даже если он забыл клятву побратимства ради чужих. Хуан, сплюнув, закричал, что не ради чужих, а ради всех тех, кого Сумаоро убил из пустой прихоти, из похоти. А раз он не хочет драться, что ж — значит, не сумеет и помешать уйти всем тем, кому надоела кровь и бессмысленная жестокость. Братья, во имя Аллаха, Господа миров, — прочь из этого гнезда!
Хуан увёл половину конницы в Мема — и согласился стать под руку сына Соголон. Инги поразился настолько, что с полдня сидел в кузне, не понимая, что делать. Наконец заставил себя надеть кольчугу и оседлать коня. На площади перед башней мансы толпились люди с оружием. И кузнецы, и охрана Сумаоро. Они не захотели расступиться перед Инги. Встали, сомкнув щиты. Копий не опустили, но в их лицах Инги увидел презрение и насмешку.
— С дороги, — произнёс Инги негромко. — Вы слышите меня, воины?
— Поди к своей кузне, колдун. Пугай там баб, — ответили, ухмыляясь.
— Вы не знаете, кто я, воины? — спросил Инги.
— Ты — старый чародей, переживший свою силу, — ответил увешанный перьями чёрный. — Сумаоро сделает из тебя няньку для своих внуков.
— Трижды спросил я, — сказал Инги. — Теперь я замолчу — и заговорит он.
Меч на удивление медленно выходил из ножен — или это рука Инги не хотела отворять дверь, уже накрепко запертую? Одноглазый никуда не уходил. Он предавал, отнимая удачу, — но не лишал ни силы рук, ни проворства. А меч, скованный из чужой серой стали, сам летел к телам.
Инги не удержал свой голос и, стоя над телами, зарычал, глядя в небо. От его голоса люди падали на колени и роняли копья в пыль.
Голос его разбудил старого Балла. Инги вошёл к нему не сразу. Осмотрел зачем-то меч — не осталось ли крови? — стряхнул с одежды пыль. И потому увидел старика во всегдашней позе — уставившимся слепо в едва тлеющие угли. Только перевёрнутая чашка с водой и горсть риса, вывалившаяся из перевёрнутой калебасы, выдавали случившееся. Старик, перепуганный спросонья, вскочил, опрокинув жалкую пищу, — и тут же снова осел, уже неспособный от слабости ни кричать, ни метаться.
— Что с тобой, брат? — спросил Инги, не веря глазам. — Где твоя сила? Когда я видел тебя в последний раз, ты…
— Когда ты видел меня в последний раз, брат? — эхом отозвался старик, и голос его был как пустая шелуха. — Великий Ндомаири не считает лет. Как я когда-то. Ты разбудил меня. Мне было хорошо в мире духов.
