— Прости, брат, — сказал Инги нетерпеливо. — Но знаешь ли ты, что творится в мире людей? Твоим сыном овладело безумие!
— Это его безумие. Его воля. Я зажился на земле людей и лишил его радости. Он уже стареет, мой Сумаоро. И до сих пор он — всего лишь тень за отцом. А отцу его давно опостылела власть. Я устал, брат мой. А Циссе всё не приходит за мной.
— Твой сын убивает всё, что ты построил. Пусть это его воля — и твоя. Пусть ты хочешь уничтожить всё, что всю жизнь строил, и отдать своих людей кровавому безумию. Но я не хочу, чтобы он убил меня! Неужели ты позволишь, чтобы твой сын убил твоего брата?
— Убил? Сумаоро? — переспросил Балла сонно. — Зачем ему убивать тебя? Он хороший, мой Сумаоро. Слабый. Но это моя вина — я не сумел пробудить его кровь. Одни мечты, только мечты. От них остаётся горечь.
— Чтобы пройти сюда, я пролил кровь. Брат мой, проснись! В твоём теле ещё много силы. Выйди вместе со мной!
— Зачем? — спросил Балла мягко. — Мне хорошо здесь. Мне не страшно ждать её здесь.
— Прежде чем войти к тебе, она пройдёт через твой город. Прислушайся! Ты слышишь крики и лязг железа? Вставай, Балла, вставай! Только ты можешь спасти свой народ!
Балла сонно кивнул — но остался сидеть. Тогда Инги схватил его за плечи. Вздёрнул, поставил на ноги. Крикнул в лицо:
— Пойдём!
Инги хотел лишь одного: чтобы старый манса вышел сам, твёрдый и прямой, как подобает повелителю. Но на них никто не обратил внимания. На площади перед башней дрались — без строя, вперемешку конные и пешие, вопя и воя. Холодея, Инги различил сквозь гам клекочущий голос Мятещи.
И тогда Инги кинулся к огромному барабану мансы, стоявшему у порога. В любое время дня и ночи его должны были охранять кузнецы. Но сейчас оба стража лежали, истыканные стрелами, из барабанного бока торчал нелепым отростком дротик. Инги подобрал забрызганное кровью било. Ударил раз, другой — и закричал во всю глотку:
— Глядите на господина! Глядите!
Но его всё равно бы никто не услышал — если бы с дальнего края площади, где рубилась с непонятной толпой пеших кучка всадников, не отозвались зычно:
— Стойте, люди! Глядите на господина!
На площадь будто опустилось ватное облако, глуша крики и лязг. Толпа расползлась по углам, выставив копья, нацелив луки. Инги узнал своих кузнецов, узнал людей игбо и охотников манде. И Сумаоро, окружённого перепуганной охраной, оттеснившей его подальше от башни, закрывшей телами, — но Сумаоро всё равно возвышался над ними на две головы, и торчало на его шлеме одно надломленное страусиное перо. А посреди площади остался стоять Мятеща, залитый кровью с ног до головы, и ещё с ним кто-то в шлеме с личиной, опирающийся на порубленный щит.
— Люди соссо, — сказал вдруг старый Балла, и голос его, огромный и гулкий, раскатился по площади. — Люди соссо, что за безумие овладело вами? Сын мой, Сумаоро, подойди ко мне!
Сумаоро послушно слез с коня и пошёл через площадь, стараясь не ступать на тела. Далеко обошёл Мятещу, прошёл мимо кузнецов и игбо. И, не дойдя до отца десятка шагов, остановился. Лицо его было рыжим от пыли.
— Зачем ты принёс смерть к моему порогу, сын? — спросил Балла.
— Отец… великий манса. — Сумаоро сглотнул. — Это он, он не хотел меня слушать, твой колдун. Я хотел, чтобы тебя не тревожили, а он… Он совсем меня не слушает, и его люди, а ты ведь сам сказал — я теперь великий манса!
— Ты — великий манса? — спросил Инги удивлённо.
— Я думал, эта ноша сделает тебя мужчиной, — сказал Балла, глядя сыну в лицо. — А ты…
Но тут огонь вспыхнул под веками Сумаоро. Он выпрямился и, глядя презрительно на отца, процедил:
— Не ты ли сам отдал мне власть? Не тебе ли надоело заботиться о своей земле? Ты же захотел спать у огня, уйти навсегда в страну духов. А чего ты хочешь теперь? Я правлю — как ты и хотел! А отданного тобой я тебе не верну. Если хочешь — возьми силой!
— Мальчик мой, Сумаоро, ты хочешь, чтобы я при всех унизил тебя? Или ты захотел стать отцеубийцей?
— Отцеубийцей я не стану, — сказал Сумаоро, ухмыляясь. — И ты не унизишь меня перед всеми, не проклянёшь. Я — твоя кровь. Твой Сумаоро. Ты меня таким сделал. Так что теперь ты пойдёшь наверх, к своему огню из дурман-травы, а я наведу порядок. И первым разберусь с ним, с тем чудищем, что спряталось за твои плечи. Это он затеял всё! Его сын сейчас бунтует Мема! И Хуан к нему ушёл. — Щёки Сумаоро вдруг задрожали, и он опустил глаза. — Я ведь ничего ему не сделал, я ему столько дарил всего, а он… он обманул меня.
— Мальчик мой, не надо, — сказал Балла негромко. — Я знаю, что делать. Послушай меня в последний раз, хорошо? Сейчас я выйду на середину площади и скажу всем, что я ухожу к мёртвым. И потому умершие сегодня — это те, кого я забираю с собой, чтобы не идти к предкам в одиночестве. Все раненые сегодня тоже пойдут со мной, а впереди меня пойдёт он, — Балла указал на Инги, — и покажет мне дорогу. Иди к своим воинам. Иди.
